Я поняла, что все это обман, но делать было нечего. Не уезжать — значит садиться в тюрьму.
Мы разместились в купе. Теперь уже от всей Италии для нас остался один товарищ Бетти. Но и с ним мы почти не разговаривали. Каждый был занят своими мыслями. Ясно стало, что хотя Бетти и не подает виду, но он отлично понимает, что до границы ему с нами не доехать.
Поезд подошел к станции Удине. Из коридора донесся громкий разговор. Какой-то мужчина заглянул в купе и вызвал Бетти. Бетти вышел. Мы сразу поняли, что дело плохо, и не ошиблись. Бетти ссадили с поезда и увели в сопровождении двух жандармов. Он успел еще крикнуть на прощанье: «До свидания! Передайте привет товарищу Бела Куну!»
Позднее мы узнали, что Бетти увезли обратно в Болонью. Несколько дней продержали его в полиции, потом выпустили. Когда же фашисты захватили власть в свои руки, Бетти был арестован одним из первых. Его подвергли страшным пыткам, и он на время лишился разума. Арестовали и его жену. Дочку, которой было два года, товарищи отправили в Москву, где ее поместили в детский дом. Девочка прекрасно росла, развивалась, но, уже не помню скольких лет от роду, заболела скарлатиной и умерла. Обо всем этом я узнала от самого Бетти, который хоть и был сломлен душевно, однако, узнав мой адрес, переправил мне из тюрьмы письмо, в котором просил прислать прах его дочери. В этом же письме сообщил он мне, что арестована и его жена.
Просьбу Бетти мы выполнили с помощью МОПРа.
Десятки лет не знала я, какова судьба этого честного коммуниста. И только несколько месяцев назад выяснила, что он выздоровел, живет в Болонье и работает.
…Из Удине мы поехали дальше. На границу прибыли поздно вечером. Сошли с поезда. Полицейские чиновники сказали, что теперь я свободна, и тут же словно растворились в воздухе. Все произошло так мгновенно, что я не успела даже спросить про наши паспорта.
Так и остались мы без паспортов, с тремя детьми и большим сундуком в местечке Тарвизио — на пограничной станции между Италией и Австрией. Как и на любой пограничной станции, здесь слышались шум, гам, все бегали, кричали. Дети стояли испуганные. Мы с сестрой тоже порядком растерялись, но вдруг увидели гостиницу на холме. Решили, что остановимся в ней до прихода поезда. Поднялись туда. Но едва лишь портье заметил детей, как тут же захлопнул у нас дверь перед носом. Снова пришлось спуститься на станцию. Тем временем стемнело. Мы вошли в зал ожидания и сели на скамейку. А кругом ходили, бродили какие-то подозрительные личности. «Контрабандисты, — подумала я, — присматриваются к нам». В зале ожидания горела одна тусклая лампочка. Неуютно. Страшно. И я отправилась к начальнику станции. Рассказала ему про наши мытарства и попросила помочь.
Начальник станции оказался очень порядочным человеком. Он посоветовал сесть в поезд, ибо не исключено, что, если мы покажем венский вид на жительство, нам позволят ехать дальше. А сундук, мол, он пришлет вслед за нами, ибо поезд тронется и у нас не будет времени сдать его в багаж. Он сам купил билеты, сам усадил нас в купе второго класса и сочувственно махал рукой, пока поезд не скрылся из виду. (Сундук, как он и обещал, мы получили в Вене.)
Никогда больше не слышала я об этом начальнике станции, но часто вспоминала о его человечном отношении к нам.
Только-только поезд отошел от станции, как отворилась дверь, и, хотя мы договорились и даже детям велели не произносить ни одного слова на родном языке, в купе вошел молодой человек и попросил папиросу по-венгерски.
— Мы не курим! — ответила я таким тоном, что он испуганно попятился и, прося прощенья, вышел.
Я заперла за ним дверь, но никакая запертая дверь не могла убедить нас в том, что мы в безопасности. «Венгерский шпик. Нас переправят в Венгрию. Никто не узнает, где мы и что с нами…»
Ничего этого, конечно, не случилось. Но нами владел уже не разум, а разбушевавшиеся нервы.
Началась проверка паспортов и билетов. Я вынула билеты и вид на жительство. Кондуктор посмотрел на нас с удивлением и вышел. Вскоре вернулся с каким-то своим начальником, который заявил, что вид на жительство не паспорт и мы должны сойти с поезда. Уже на станции к нам подошел одетый в военную форму австрийский железнодорожник и начал орать, что эти итальянцы сажают им на шею эмигрантов, что он покажет им, что дальше так не пойдет, он отправит нас обратно в Италию, и пусть там делают с нами, что хотят.
Я вспомнила слова начальника станции Тарвизио: самое важное оказаться на австрийской территории, ибо в Италии нас ожидает только тюрьма. И вдруг нервы у меня сдали, я почувствовала, что больше не владею собой, передала документы сестре и сказала:
— Отзовите железнодорожника, который кричит, и скажите ему, кто мы такие.
(Вид на жительство был выписан на мою девичью фамилию Гал.) Будь что будет, но в Италию я обратно не поеду!
Сестра так и сделала. И я заметила, как меняется лицо человека в форме, услышала его слова: «Почему вы сразу не сказали?» Видела, как он подошел ко мне. Но было уже поздно — я потеряла сознание.
Железнодорожник тотчас послал за врачом, врач пришел и установил, что везти меня в таком состоянии нельзя. Дал лекарство. Мне стало чуть получше, но поезд тем временем ушел, и мы остались на станции в ожидании того, как поступят с нами австрийские власти.
Сестра, держа на руках Колю, пошла вместе с Банди на почту отправить телеграмму Ландлеру в Вену, чтобы он прислал разрешение на въезд. Агнеш и врач остались со мной.
Когда я пришла в себя, доктор сказал:
— Что ж вы так испугались, сударыня, неужто подумали, что в Австрии могут дурно отнестись к жене крымского губернатора Бела Куна?
Бела Кун, конечно, не был никогда крымским губернатором. Но так как австрийские газеты писали, что он член Реввоенсовета Крымского фронта, а потом, что он председатель Крымревкома, то австрийский врач, естественно, «возвел» его в губернаторы. Быть может, он подумал, что, возводя Бела Куна в такой высокий чин, он получит больше гонорара? Уж как оно там было — не знаю, но относился он ко мне так внимательно, будто я и в самом деле была губернаторшей.
Немного погодя явились еще какие-то официальные лица и сказали: ввиду того, что, по мнению врача, я не могу ехать дальше, они предоставят мне комнату при вокзале. А перед комнатой — если я не возражаю — поставят человека, который будет целиком к нашим услугам. Принимать гостей не рекомендуют, ибо трудно предвидеть, кто придет и с какой целью, а они не хотят, чтобы у нас вышли какие-нибудь неприятности. Затем одобрили, что мы телеграфировали в Вену о разрешении на въезд, сказали, что они и сами телеграфировали властям и к тому времени, как Gnädige Frau — то есть мне — станет лучше, наверняка придет и разрешение.
Мы заняли комнату. Врач навещал меня каждый день. Беседовал на разные медицинские темы, пытался поговорить и о политике, но это ему не удалось.
На другой день явилась целая комиссия. Допросили, сняли протокол и заверили в том, что семья Бела Куна стоит под защитой австрийского правительства и может чувствовать себя в полнейшей безопасности. Кроме того, рассказали, что и Михай Карой с семьей проехал через их станцию и жена Карой вела себя гораздо смелее мужа. Карой был очень подавлен, однако даже он был энергичнее меня, хотя ехали они еще в гораздо худших условиях. Самого Карой привезли на границу связанного.
Меня не интересовали их соображения о том, энергична я или нет, ибо как раз благодаря моей слабости не отправили нас обратно в Италию. А это было сейчас важнее всего.
Дня через три или четыре пришло разрешение из Вены. Австрийские чиновники проводили нас к поезду. Любезно попрощались. Мы поблагодарили их за гуманное отношение, сели в поезд и уехали.
Все окончилось хорошо, но пережитое повергло меня в такое тяжелое душевное состояние, что мужчин, сидевших в купе, я тут же приняла за сыщиков и всю дорогу до Вены мучилась мыслью о том, что они сопровождают нас и в Вене поведут прямо в тюрьму.
Наконец приехали. Я выглянула из окна вагона. Крикнула носильщика. Вместо носильщика ко мне подбежал Бела Ваго. Радостный, стал он выгружать нас из вагона. Пока он был занят своим сыном, я следила глазами за соседями по купе. Но те, не удостоив меня взглядом, побрели прямо к выходу.