Озеров хотел что-то сказать, но Бородин, подняв ладонь, остановил его:
- Майор! Я лучше знаю, кто вы! - Он пошарил в кармане брюк, вытащил и показал четыре металлических прямоугольника, покрытых рубиновой эмалью. Примите новые знаки. Только вчера получен приказ о повышении вас в звании. Знаки наденьте сейчас же, а потом и разговаривать будем.
Около двух часов пробыл генерал Бородин наедине с Озеровым. Он подробно расспросил Озерова о том, как полк вел бой у переправы, а затем пробивался на восток, в каком состоянии сейчас находятся люди, в чем они нуждаются, что нужно предпринять, чтобы быстро и полностью восстановить боевые силы полка. Раненых и больных Бородин приказал немедленно отправить в полевые госпитали, а всем остальным предоставить полный трехдневный отдых. Он сообщил, что по приказу командующего армией к вечеру в село прибудут машины с полным зимним обмундированием и продуктами питания для полка. Сегодня же все люди должны быть вымыты в бане, одеты, обуты и хорошо накормлены. Только после отдыха полк перейдет на участок, который занимает дивизия, получит пополнение людьми и необходимое оружие.
- Кстати, все ваши тылы, - сообщил Бородин, - находятся при дивизии. Я уже сообщил им о прибытии полка.
- Как они там, товарищ генерал?
- А в полном порядке. Все время шли с нами.
Генерал Бородин поднялся от железной печки и пересел к столу. На столе шумел большой помятый медный самовар, - Петя Уралец знал, что генерал любит побаловаться чайком. Бородин сам налил себе чаю и спросил, взглянув на Озерова:
- Теперь ты ждешь, что я расскажу?
- Жду, товарищ генерал!
- Я вижу.
Отхлебывая небольшими глоточками горячий чай, генерал Бородин начал рассказывать о том, как дивизия, вырвавшись из немецких тисков, отступала от Вазузы, как, отходя, сражалась с врагом на каждом удобном рубеже, нанося ему тяжелый урон. Он, видимо, с трудом сдерживал волнение. Не допив чая, он встал из-за стола.
- Наше отступление в октябре, - заговорил он, шагая по горнице, историки будут изучать с таким же интересом, как изучают победоносные наступательные операции. Как известно, считается более обычным, что при таком тяжелом отступлении в массе солдат развиваются самые худшие человеческие качества, которые, в конечном счете, превращают войско в стадо. У нас же этого не случилось: как ни тяжело было армии, но она жива. Она действует и крепнет! И никогда не был таким чистым наш человек, как в эти дни, совершая благородные подвиги во имя Отечества!
Генерал остановился у окна, и Озеров заметил, что он едва удерживает слезы: так переполнили его воспоминания, восхищение людьми и печаль о погибших.
- Да, я старый человек, - продолжал генерал, - но как взгляну я на солдат наших, так и повеет во мне весной и молодостью: какие люди народились в нашей стране! За годы советской власти у наших людей появились новые черты: необычайная верность великим идеям и великому делу своей страны, чувство коллективизма, чувство ответственности за судьбы всего мира. Весь мир должен любоваться, глядя на наших людей, и должен учиться у них выполнять человеческие обязанности!
Мимо дома прошла группа солдат. Они были в замызганных шинелях и разбитой обуви. Тащились они по грязи устало, но разговаривали оживленно, радостно. Генерал Бородин смотрел на них до тех пор, пока они не скрылись в переулке, затем перевел взгляд на куст сирени в палисаднике, - он был хорошо обмыт дождем.
- Странно, - сказал вдруг генерал задумчиво, - листья сирени состоят из того же вещества, что и листья других кустарников. Но вот на всех кустарниках листья пожелтели и осыпались, а на сирени они все еще держатся крепко. И, знаете, - обратился он к Озерову, который тоже подошел к окну, - листья сирени держатся так до самой зимы. И падают только зелеными! Это прекрасно!
Он отвернулся от окна и неожиданно приказал:
- Постройте ваш полк.
- Есть построить полк, товарищ генерал! - ответил Озеров. - Разрешите спросить: вы будете говорить с солдатами?
- Я хочу поклониться вашим солдатам.
XIII
Андрей сидел на низеньком чурбане перед железной печкой. В печке чадили, не загораясь, сырые еловые дрова. В небольшой палатке было прохладно и тихо. Сильно пахло лекарствами. В слюдяное окошечко, полузакрытое еловой лапой, пробивался сумеречный свет ноябрьского утра. Где-то далеко громыхало, будто там перекатывали с места на место тяжелые пустые бочки.
Рано утром всех раненых и больных, находившихся в палатке, эвакуировали в полевые госпитали. Андрей остался один" и ему тошно было коротать минуты одиночества. "Эх, и муторно же здесь! - рассуждал он, ковыряя клюшкой дрова в печке. - Только попади к этим врачам - и пропал! Залечат! До чего любят, когда прихворнет человек!" Все три дня, проведенные в санбате, Андрей считал пропащими в жизни.
За время болезни Андрей изменился еще более, чем за дни похода. Лицо у него осунулось, побледнело и построжело, а глаза, должно быть, навсегда потеряли свою тихость и родниковый блеск. Поглядывал теперь Андрей на все торопливо, чуть колюче и разговаривал резко, а иногда и ворчливо. Всей внешностью и характером он вдруг стал напоминать своего отца.
Дрова не разгорались. Бросив клюшку, Андрей проворчал:
- Сбегу - и все! Чтоб я гнил тут?
Чья-то рука откинула полосу брезента, прикрывавшую вход в палатку, и раздался голос санитара:
- Здесь он, вона! Проходите.
Пригибаясь, в палатку вошел Матвей Юргин. Он был в шапке-ушанке, отделанной голубоватым мехом, и в новой длинной шинели. Смуглое лицо Юргина свежо лоснилось после недавнего бритья, - он выглядел моложе и веселее, чем в дни похода. Направляясь в глубь палатки, он заговорил свежим, помягчевшим голосом.
- А-а, вот где ты! А мне сболтнули, что тебя увезли!
Не помня себя Андрей вскочил с чурбана.
- Товарищ сержант!
На петлицах шинели Юргина вместо привычных треугольников ярко сверкали красные кубики.
- Товарищ лейтенант! - сказал Андрей, задерживаясь, снизив голос, словно Юргину не повысили, а понизили звание, но тут же еще с большим порывом бросился вперед: - Товарищ лейтенант, произвели?
- Так уж случилось, - смутился Юргин, обнимая друга. - Вчера только. Встречает майор Озеров и говорит: "Принимай взвод!"
- Наш?
- Наш.
- Товарищ лейтенант! - сказал Андрей с жаром, высвобождаясь от Юргина. - Я не могу! Я сейчас же ухожу во взвод!
- А это как врачи скажут.
- Ну, врачи! - зашумел Андрей. - Этих врачей! Что они мне? Пахнет здесь везде какой-то пакостью. Нанюхаешься - на самом деле надолго сляжешь. Уйду, и все! Что они мне, эти врачи?
- Не шуми! - Юргин огляделся.
- Да нет тут никого, с утра один гнию!
Друзья присели у печки. Будто обрадовавшись их встрече, дрова вдруг затрещали весело, и искры замелькали в прогоревшей трубе, вырываясь на вольную волю.
- Полежать еще надо тебе! - сказал Юргин, сбоку осматривая друга. Ослаб, видно же!
- И не уговаривай, товарищ лейтенант! Не обижай! - ответил Андрей. Лучше расскажи, как там, у нас в полку. Где он теперь? Ребята как? Знаешь, просто вся душа у меня за эти дни изныла, вроде от корня меня оторвали. Сны разные одолели. Расскажи!
Но сам тут же поднялся и направился к выходу, выглянул из палатки. С неба реденько падали звезды-снежинки. Недалеко от палатки, укрывшись под разлапистой елкой, солдат-санитар колол дрова.
- Эй ты, товарищ санитар! - окликнул его Андрей. - Где там мои манатки? Шинель там, сбруя разная... Тащи живо! Мне уходить надо. Гляди, не задерживай!
- Что ж с тобой делать? - сказал Юргин, когда Андрей вернулся к печке. - Ладно уж, собирайся, пойдем вместе...
- Я мигом! Сейчас вещи мои принесут.
- Значит, про полк спрашиваешь? - Юргин, загораясь, начал рассказывать новости. - Э, теперь ты, Андрей, не узнаешь наш полк! Три дня мылись, переодевались, ели, пили... Даже, понимаешь, водочки изрядно перепало! Теперь все веселые такие, ржут, как жеребцы, честное слово! Удержу на них нет! Новое оружие получили. Пулеметов очень много, автоматы... А эти бутылки... Знаешь, теперь не такие, с какими мы тогда у Вазузы-то были, помнишь? Зажигать не надо, а только бросай - сама горит, как окаянная, ничем не затушишь! Я уж попробовал их: полыхают что надо! Ну и пополнение пришло...