А потом хлынул ливень. Настоящий потоп. Виноградники и поля захлебывались, каждая долина превратилась в озеро, и на его поверхности, слоем толщиной в вершок, плавала саранча. Бурлящие ручьи уносили ее в море, на прокорм рыбам.
Вспоминая молодость, дедушка забывал о многом. И о нашествии саранчи, и о тифозных эпидемиях в годы войн. В памяти оставались только бочки первача, кусты «рара-нягрэ», «муската», «изабеллы». Бочки были такие огромные, что впритирку к ним могла развернуться телега с волами.
Я бы напомнил дедушке кое-что о том рае, но дедушка задирист и горяч. Еще придерется:
— Ты, дьявольское семя, будешь меня вруном делать! Ты меня станешь учить?!
И кинется за мной, вооруженный палкой от решета. Тогда держись! Придется драпать самым постыдным образом, хотя на губе у меня уже пушок, а по вечерам я ухаживаю за девушками.
В тот вечер я привел деда, изрядно подвыпившего у попа. Батюшка Устурой явил свою щедрость. Я боялся, что вообще не смогу вытащить дедушку домой. Много лет назад, здесь же, у попа, дед провеивал пшеницу и вернулся домой с поврежденной ключицей. Выпили на славу, и дед оступился на завалинке. С тех пор он не мог причесаться, не мог поднять руку и поднести к затылку, не мог перекреститься…
4
— Что тебе дать, Василе, хлеба или калача?
— Можно и калач… Он тоже лицо Христово.
— Хорошо, Василикэ.
Искорки шипучего белого вина прыгали и гасли на заскорузлой руке Негарэ.
Бадя Василе что-то долго держал стакан в руке. Отец снял суман, ловко накинул на обеих лошадей. Поторопил:
— Ну, давай, Василе, пей! Не держи долго монаха в гостях. Пей! Жевать будем в дороге.
— О-ха-ха! — раскатисто, по-пастушески хохотал Василе.
— Будем здоровы, сосед! — поклонился Негарэ и отцу. — Сколько жить будем, чтобы слышали друг о друге только хорошее.
Куда уж лучше, чем теперь! Негарэ и не снилось, что он так разживется. Даже тогда, когда цыгане предсказали ему богатство и обобрали. Но человек и от добра ищет добра… как ненасытная коза!
Тяжелые, окутанные паром поезда мчались на восток. На платформах стояли пушки, танки. Солдаты ехали даже на крышах вагонов.
Назад поезда привозили раненых и убитых. Поля вдоль железнодорожной колеи долго еще пахли после этого камфорой и гноем. Было когда-то и другое время, поезда пахли пшеницей… советской пшеницей, которую везли в Германию.
Теперь картошка Негарэ была в чести. Ее покупали, как свежий хлеб. Известное дело, картошка не даст умереть с голодухи.
В разгар зимней стужи Негарэ открывал яму с картофелем, нагружал сани, вез на базар и драл втридорога. Мы с Митрей помогали нагружать. Отбирали картошку. Приносили солому, чтобы укутать мешки.
— Слушай, Митря, кто лазил в эту яму? Так-то ты караулишь картошку?
— Никто не лазил, тебе показалось.
— Смотри у меня, Митря, поплатишься.
Сани уехали. Мы с Митрей шли в землянку.
Вокруг стоял немой заиндевелый лес. А в землянке тепло, уютно.
— Посмотрел бы ты, как прибегают зайцы из леса. Чуть смеркнется, ветер уляжется, они уже тут как тут. За картошкой! Я им специально оставляю несколько штук. Погрызут, потом лапками ковыряют в зубах. Умора! Думают, что никто их не видит. Подбегают почти к самой землянке. И милуются с зайчихами. А в феврале у них приплод. Самые прыткие зайцы рождаются в феврале.
— Значит, подкармливаешь зайцев картошкой? Отец догадался, что лазишь в яму…
— Ты, Фрунзэ, умеешь беречь секреты? — Митря пристально посмотрел мне в глаза.
— Очень.
— Видишь этот пистолет? Угадай: откуда?
— Откуда?
— От партизан.
— Что, что?
— Глухому семь раз обедню не служат.