Я знал все это понаслышке. Теперь следил за каждым его шагом, чтобы разобраться своим умом, что правда и что вранье.
Мне показалось, Алексею Иосифовичу нравится, когда к нему присматриваются. Он лукаво улыбнулся мне, листая блокнот.
— Значит, не поймали зайца в норе?
— Нет, Алексей Иосифович.
— Не беда, никуда не денется. Главное, чтобы односельчане его осудили.
Он посмотрел на часы, словно ожидая, что пробьет час возмездия.
— Пошли, нас, наверно, ждут в кооперативе.
Так оно и было. Председатель райпотребсоюза поджидал нас возле парткабинета.
— Ну, что-нибудь нашлось?
— Слухаю, Алексей Иосифович…
— Ступайте с ним куда хотите, делайте что угодно. Но чтобы он был одет.
— Слухаю…
Алексей Иосифович стал потирать подбородок — верный признак недовольства.
— Почему вы дискредитируете комсомол? На днях директор поянской школы Штирбей пришел — ботинок подвязал проволокой… Почему дискредитируете интеллигенцию?
— Заготовки вот где у меня сидят!.. — Задорожный хлопнул себя по затылку. Потом он еще долго жаловался на неурядицы. Послал в Оргеев за керосином — подводы вернулись с пустыми бочками. Дождем размыло кровлю заготконторы. Уплыло несколько тонн соли. Размокли ящики с папиросами.
Не переставая ворчать, Задорожный вершком снимал мерку с Унгуряну, пока не добрался до ног.
— А кто будет платить?.. — спросил он испуганно.
— Не беспокойтесь.
К райкому шел Гончарук, неторопливо обходя лужи. Посмотрел на часы.
— Бюро в десять, — успокоил его Алексей Иосифович. Гончарук снял кепи и поглаживал лысину, словно ожидал нагоняя. Сделал вроде все, что мог. Поставил на ноги комсомольцев района. Эх, жаль, не поймали Гицу Могылдю!
В конце концов в выигрыше оказался Илие Унгуряну. Готов был целовать Шеремету руки.
— Пойду соберу два мешка поздних орехов… Пять тысяч штук — и я в расчете…
Скрипели желтые массивные американские ботинки на толстой подошве. Я еле поспевал за Илие. Прямо большой ребенок! Шел саженными шагами — спешил в Кукоару, чтобы похвастать обновой.
4
Отец принес в школу печальную новость. Вслед за шквалом войны надвигался шквал сыпняка.
В телефонограмме из райкома и райисполкома говорилось: «Мобилизуйте всех активистов сельсовета, комсомольцев, учителей…»
О медработниках нечего и говорить. Их мобилизовали оперативно, как на фронт. Но медиков было с гулькин нос — один фельдшер или медсестра на несколько сел. В Кукоару попала рослая, с пышными волосами девушка, похожая на сову, — студентка Московского мединститута по фамилии Генералова. Ее появление вызвало в Кукоаре переполох. На почте не поняли, что к чему, и по Кукоаре разнесся слух, что к нам прибывает группа генералов.
Вскоре после появления девушки в нашем селе бани стали расти, как грибы после дождя. Почти каждый мало-мальски сносный курятник превращался в «чистилище». Бочки из-под керосина приспосабливали под выварку белья. Одно днище вышибали, а бочку ставили на огонь. Дров никто не жалел. Очаги не гасили ни днем, ни ночью.
Все молили бога, чтобы скорей наступили холода. Только мороз мог пресечь эпидемию. Но начинался зимний пост, а лужи едва покрывались тонкой ледяной коркой.
Первой жертвой сыпняка оказался жилец поповского дома монах-расстрига, оставшийся доживать свой век в нашем селе. Дедушка подтрунивал над ним:
— Что, беш-майор, избавился от скуфьи? Из Исайи снова превратился в Николая? — Бывшего чернеца, поселившегося в батюшкиных покоях, в миру звали Николаем, а после пострига — братом Исайей.
Работал он, как вол. Клочок виноградника, полученный от сельсовета, будто вылизывал — чище было, чем в доме. Собирал он и множество поздних орехов. Вдобавок работал по найму у любого, кто ни попросит, старательно, с душой, как на самого себя. И в базарные дни был расторопен и услужлив. Молодой бы за ним не угнался! И вот зараза свалила его. А ведь трудней всего сыпняк переносят старики.
Его увезли в больницу. В Кукоаре появилась своя больница и врачи. Дедушка же и слышать о них не хотел. Он удвоил норму потребления чеснока. Приходил к нам, наедался до отвала, хвастался, что даже в первую империалистическую не болел тифом: чесноком спасся.