В голове завывал ветер. Что скажу родителям? Ограбили. Как? Среди бела дня? Да, среди бела дня. Почему же не держался за другими подводами? Так получилось… А дед орет на все село: «Где мой топор?!»
Времени много: можно обмозговать. На голодный желудок голова живо работает. Черт побери! Я даже не знаю, сколько денег у меня утащили.
Да, чему бывать, того не миновать. Получился из меня торговец, как из отца поп!
2
Удивительно — дома никто меня не стал укорять. Отец махнул рукой:
— Что ж, вот и ты попробовал…
— Побей их бог… Чтоб им поперек горла стал наш кусочек! проклинала их мать.
Дедушка вздыхал:
— Да, беш-майор… оставил ты меня без топора! Везет тебе в торговле, как Лейбе… Дал ему отец сто карбованцев — начинай дело. Поехал он, купил кроликов и голубятню… Увидев такое дело, приобрел ему старый хрыч немного землицы. Гни спину на табаке, ежели голова не работает… как у других евреев! Тебе, пожалуй, тоже к земле вернуться надо. Землица — она всякому сгодится: и такому, и сякому!..
Я бы вернулся в школу. Хоть простым учителем. Но никто меня не приглашал. А самому на поклон идти не хотелось.
В один прекрасный день все же настигла меня телефонограмма: срочно прибыть в райком комсомола.
Меня не забыли! Вероятно, ждет изрядная головомойка. И, как говорит товарищ Синица, первый секретарь комсомола, стружку с меня снимут, не без этого!.. Секретарь комсомольской организации, директор школы и — начал торговать вином. Позор! Позор!..
Воображение всегда рисовало мне самые ужасные картины. И когда я все же выпутывался из затруднений, про запас оставалась нечаянная радость. Слава богу, все кончилось лучше, чем я ожидал!
Дело приняло, однако, нежелательный оборот. Во главе стола сидел товарищ Синица, человек с добрым лицом и отзывчивым сердцем. А вокруг стола ходил, потирая подбородок, Алексей Иосифович. Оглядывал меня с головы до ног, повторяя:
— М-да, м-да…
Бормотал в кулак, а его прищуренно-раскосые глаза обжигали меня, как горящие свечи.
— Что же с тобой делать, Фрунзэ?
— Откуда я знаю?
— Ты брось это свое мужицкое… Не притворяйся наивным.
Губы Алексея Иосифовича сделались тонкими, как лезвия. Это был не тот Шеремет, который, обняв меня за плечи, вел в парткабинет, где мы всю ночь читали «Тайную войну против Советской России».
— Передадим на тебя дело в суд — перестанешь пожимать плечами. Комсомольский билет носит в кармане! Пример для молодежи!
— Если бы наши бойцы отступали перед малейшим препятствием, где бы они теперь были?! — зло уставился на меня и товарищ Синица. — Мы тут обменялись мнениями… Хотели тебя взять вторым секретарем райкома комсомола. И вот, учудил!
Меня бросало то в жар, то в холод. На этот раз мне попало гораздо больше, чем я запланировал дома. Да, домашняя прикидка не совпала с городской расплатой. Словно на наковальне, меня поворачивали с боку на бок.
— Проверим, можно ли ему поручить воспитание детей. О директорстве, разумеется, и речи быть не может.
В районо на меня уже был заготовлен приказ. Освобожден от должности директора, назначен учителем. Мне предстояло передать школу математику. На здоровье. Ноги у него длинные, пусть побегает.
Дома, однако, меня поджидала еще одна великая «радость». Прокопий Иванович торчал у нас с самого утра. Хотел, чтобы именно я стал тысяцким на свадьбе. Конокаром, как говорят в Кукоаре. Свадьбу он устраивал, конечно, с музыкантами.
— Да вы что, в самом деле, Прокопий Иванович, глумитесь надо мной?
— Избави бог! Просто хотим, чтобы свадьба прошла достойно… А без конокара какая свадьба?
— Слушай, кто тебя послал?
— Все! И родители жениха, и родители невесты, и, понятное дело, сами молодые… Не отказывайте в такой день. Кого еще просить? Все на фронте.
— Но ты ведь знаешь, мы с невестой… Ну, дружили…
— Знаю… Да что делать? Я просил Яцку. Он бы меня выручил. Так верхом не умеет ездить.
Проклятье! Всего можно было ожидать, но конокаром на Викиной свадьбе я себя даже в самом дурном сне не видел. Конокар на собственной свадьбе! Все пялят на меня глаза. Все отпускают двусмысленные шуточки. Человек предполагает, бог располагает… Хи-хи-хи! На добро позарилась. Ну, да тот, видно, побогаче будет. А Негарэ — сквалыга. Ненасытная утроба.
— Не могу, Прокопий Иванович. Если бы что другое… Пойми ты Меня, не могу!