Уступив, однако, всеобщему давлению, отец Онуфрий посмотрел в замочную скважину.
— Молится и плачет, — сообщил он радостно. — Отец наш сердечный…
— Глупые вы старики, — сказал Мовилэ, — совсем одичали тут у подножия Карпат. Посмотрите, сколько народу собралось в этом году на вознесение, посмотрите, с чем этот народ пришел к вам! Да знаете ли вы, что все эти люди собираются из года в год в Нямец не просто для того, чтобы участвовать в службах ваших храмов…
— Боюсь, что угощения на всех не хватит, — поразмыслил вслух отец Ипатий. — Придется открывать подвалы и кладовые.
— Ну и открывайте, если считаете нужным, — сказал Онуфрий.
— Без позволения старца не имею права трогать запасы, а делить один орех на двух паломников унизительно для такой обители.
— А может, клистир, — предложил кто-то из гостей.
Отец Онуфрий изобразил на лице мученическую улыбку.
— Какой клистир может помочь человеку, у которого с молодости гниет и кровоточит правая половина тела! Ромашковый настой и чистые полотенца — вот единственное, что его еще держит в этом мире.
— Что же, ромашки у вас нету?! — загрохотал Мовилэ.
В этом пункте отец Онуфрий уступил, наказав своим помощникам, толпившимся в приемной, принести на больницы пару ведер ромашкового настоя и стопку чистых полотенец. Увлеченный этими распоряжениями, он чуть отошел от дверей, и тут же его место занял отец Ипатий. Постучав сильно, тревожно, он спросил громко, так что не услышать его было невозможно:
— Святой отец, прием для гостей устраиваем или нет? Паломников угощаем или нет?
Увы, ответа не последовало, и судьба главного престольного праздника повисла на волоске. Воистину положение было отчаянное. Позор висел над главной обителью Молдавии, над всей страной, и в этом смятении боярину пришла мысль.
— Послушайте, а нет ли у вас в монастыре этакой святой души, которая в любое время имела бы доступ к старцу?
Ипатий сказал:
— Вот Онуфрий. Лекарь и друг. Ближе у старца никого нету.
Но сам Онуфрий был несколько иного мнения.
— Есть тут один послушник при скотном дворе. Он родом из-за гор, из Трансильвании. Не припомню сейчас, как его мирское имя, но старец прямо светится весь, когда видит его, и долго потом мне пересказывает, о чем они меж собой говорили…
— Это Горный Стрелок, что ли? Да он только что во втором храме пел рядом со мной…
— Так пошлите же за ним!
Мовилэ метался, не зная, как сдвинуть с места эту колымагу. Пока разыскивали послушника, он подошел к окну, выходившему на площадь перед монастырем, долго следил за людской толчеей, потом сказал убитым голосом:
— Кучера его преосвященства запрягают.
Отец Ипатий, постучав еще раз, ввернул-таки несколько соображений в замочную скважину.
— Святой отец, есть дела, которые не терпят отлагательства, и, поскольку вы не отзываетесь, я данной мне властью вынужден единолично принять ряд решений, о чем и ставлю вас в известность. Во-первых, из-за наплыва важных гостей прием из трапезной переношу на открытый воздух, в сад монастыря. Во-вторых, по случаю возвышения вас в сан архимандрита полагается самое праздничное угощение паломникам и мирянам. Я вынесу из подвалов еще десять бочек вина, пять бочек брынзы, две бочки меда и двадцать мешков орехов. Если в чем нарушил вашу волю, пусть бог меня простит, но времени у меня в обрез!
Поспешность, с которой этот монах уходил, несколько успокоила боярина.
— Ну, при хорошем угощении, если к тому же достанут драгашанского вина, дело еще может быть поправимо… Но, братцы мои, когда же вы раскопаете того послушника?
— Да вот он в дверях стоит. Брат Иоан, о тебе речь.
Иоан, молодой, рыжеватый деревенский парень со следами не до конца сошедших веснушек, прошел в приемную, по ходу дела переставив ведра с ромашковым настоем, которые, по его мнению, не там стояли. Было в нем что-то лихое, веселое, и, увидев его, невозможно было не улыбнуться.
— Сын мой, — обратился к нему Онуфрий, — помоги нам. Вот старец наш то ли расстроился, то ли занемог — закрылся и никого не впускает. А нам крайне важно уладить с ним несколько дел, связанных с празднеством. Постучись, может, он тебе откроет.
— А с чего это я к нему постучусь? — заартачился послушник. — У меня к нему дел никаких.
— Во деревенщина! — возмутился Мовилэ. — Ты постучись, пусть старец откроет, а там уж не твоя забота.
Подойдя к дверям, Иоан постучал ноготком раза два, после чего позвал голосом вялым, явно носившим на себе печать неохоты: