Луис знал о прошлом Эйнджела гораздо больше, чем тот знал о его прошлом (Эйнджел лишь угадывал за немногословностью и сдержанностью друга какую-то тайну), но Луис понимал животным чутьем, какое чувство насилия испытывал сейчас Эйнджел. Насилие, страдание, боль, причиненная ему кем-то старшим по возрасту и более могущественным, должны были остаться в далеком прошлом за семью печатями воспоминаний, под спудом, где хранилась память о сильных руках и пригоршне леденцов. Теперь, казалось, печати сорваны и прошлое просачивается из-под крышки, как тлетворное зловоние, отравляющее настоящее и будущее.
Эйнджел был прав: Паркеру следовало сжечь проповедника, когда у него был шанс сделать это. Он же, наоборот, выбрал другой, менее надежный путь, пойдя путем законопослушного гражданина, в то время как некая часть его, та, что убивала в прошлом и будет, в чем Луис был совершенно уверен, еще убивать в будущем, осознавала: закон никогда не сможет наказать такого человека, как Фолкнер, потому что его действия вышли так далеко за пределы всего, что рассматривается законом, оказывая влияние на миры, которые уже ушли, и миры, которые все еще существуют.
Луис был уверен, что знает, почему Паркер действовал именно таким образом, знал, что он сохранил жизнь безоружному проповеднику, потому что был уверен: в противном случае он сам опустится до уровня старика. Чарли делал первые робкие шаги к некой форме спасения души вопреки своему желанию, и, возможно, вопреки необходимости, против желания своего друга, и в глубине души Луис не мог осудить Паркера. Даже Эйнджел не осуждал его: он всего лишь хотел, чтобы это было как-то иначе.
Но Луис не верил в спасение души, или же, если и верил, то шел по жизни, хорошо осознавая, что этот свет горит не для него. Если Паркер был человеком, которого пугало его прошлое, то Луис был тем, кто отказался от него, принимая реальность, а то и необходимость всего того, что он сделал, и условия, которые неизбежно приведут со временем к какой-то расплате. Время от времени он оглядывался на свое прошлое и пытался найти ту точку, в которой его жизненный путь подошел к развилке, момент времени, когда он воспринял чарующую красоту жестокости. Он вспомнил себя стройным мальчиком в доме, полном женщин с их смешками, чувственными заигрываниями, минутами погруженности в молитву, обожанием или покоем. А потом упала тень, и появился Дебер. И молчание опустилось на дом.
Луис не знал, как его матери удалось найти такого человека, как Дебер, но еще меньше он понимал, как она вообще могла выносить его присутствие, хотя и не постоянное, но очень длительное. Дебер был маленьким и злобным, темную кожу его щек навеки изрыли оспины — след ружейной дроби, пролетевшей по касательной у его лица, когда он был мальчиком. Дебер носил металлический свисток на цепочке и пользовался им, чтобы дать сигнал на перерыв или пересменку чернокожим рабочим, которыми управлял. Он использовал его и для того, чтобы повысить дисциплину в доме: позвать семью к ужину, вызвать мальчика для выполнения обычных дел по дому или наказания, или потребовать мать мальчика себе в постель. Слыша пронзительный звук, она бросала свое занятие и с опущенной головой следовала в спальню, а мальчик затыкал уши, чтобы не слышать их стоны, которые проникали даже сквозь стены.
Однажды, когда Дебера не было много недель подряд, некоторое спокойствие снизошло на дом. Но он приехал и увел маму мальчика с собой, и больше никогда они не видели ее живой. В последний раз мальчик видел лицо своей матери перед тем, как заколотили крышку гроба, и толстый слой грима не мог скрыть следы страшных побоев под глазами и около ушей. Как говорили, ее убил какой-то неизвестный, а дружки Дебера подтвердили его алиби. Дебер стоял у гроба и принимал соболезнования тех, кто слишком боялся показать свое лицо. Но мальчик знал правду.
И все же Дебер вернулся к ним спустя месяц и повел тетю мальчика в спальню, а мальчик лежал без сна и вслушивался в стоны и ругательства, которые вместе с плачем неслись из уст женщины, и один раз услышал пронзительный крик боли, который был тут же задушен подушкой, прижатой к ее лицу. И, поскольку светила полная луна, отбрасывая отсвет на воду перед домом, он, подкравшись к окну, увидел свою тетю, спускавшуюся к воде: вот она наклоняется и отмывает себя от мужчины, который сейчас спит в спальне наверху. Она опускается прямо в воду спокойного озера и плачет, плачет...
На следующее утро, когда Дебер ушел и женщины собирались приступить к своим делам по хозяйству, мальчик увидел скомканные простыни, перемазанные кровью, и сделал свой выбор, как он теперь понимал, на всю оставшуюся жизнь.
В то время ему было уже пятнадцать, и он знал, что нет таких законов, которые смогут защищать бедную черную женщину. Он был умен не по годам, а кроме того, в нем угадывалось еще что-то такое, что уже начинал ощущать Дебер, который сам был всего лишь тупым, примитивным отражением побуждений, управляющих им. Это была склонность к насилию, способность убивать, которая несколькими годами позже заставила старика на заправочной станции лгать полиции из опасений за свою жизнь. Мальчик, несмотря на то, что был очень привлекательным внешне и казался вполне безобидным, представлял растущую угрозу для Дебера, с которой ему еще предстояло иметь дело. Иногда, когда Дебер возвращался с работы и усаживался на ступеньки крыльца, обстругивая палочку своим ножом, мальчик пристально смотрел на него и по наивности отводил взгляд только тогда, когда Дебер сам перехватывал его и со смешком отворачивался, все еще держа нож в руке. Но костяшки его пальцев белели от того, как он сжимал этот нож.