Я аккуратно положил рисунки на стол.
— Вы знаете, куда именно он ходил?
— Я следила за ним два или три раза. Он всегда отправлялся в одно и то же место, потому что туда любил ходить Мобли, когда бывал в городе. Это «Лэп-Ленд».
Пока я беседовал с Адель Фостер, окруженный образами призрачной дамы, мужчина с растрепанными волосами в ярко-красной рубашке, синих джинсах и растоптанных башмаках брел по Нью-Йорку вверх по Норфолк-стрит, что в Нижнем Ист-Сайде, и остановился в тени Оренсанс-Центра — старейшей синагоги города. Был жаркий вечер, и он взял такси, чтобы доехать сюда, не страдая от жары и неудобств метро. Длинная цепочка детей, растянувшаяся между двумя женщинами, по виду членами еврейской общины, прошествовала мимо него. Одна из цепочки, маленькая девочка с темными кудряшками, улыбнулась незнакомцу, проходя мимо, и он улыбнулся в ответ, и вот уже она скрылась за утлом, повернув на соседнюю улицу.
Мужчина поднялся вверх по ступенькам, открыл дверь и вошел в здание синагоги. Он услышал шаги позади себя и обернулся, чтобы увидеть старика с веником в руках.
— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросил уборщик.
— Мне нужен Бен Эпштейн, — сказал посетитель.
— Его здесь нет, — последовал ответ.
— Но он здесь бывает?
— Иногда.
— Вы ждете его сегодня вечером?
— Может быть. Он приходит и уходит.
Посетитель отыскал в углу стул, развернул его так, чтобы спинка была обращена к двери, и осторожно уселся на него верхом, немного поерзав и устроившись поудобнее. Он положил подбородок на сцепленные руки и начал внимательно разглядывать старика.
— Я подожду. Я очень терпелив.
Старик пожал плечами и начал подметать.
Прошло пять минут.
— Эй, — окликнул его посетитель. — Я сказал, что очень терпелив, но я же не каменный, черт возьми. Сходите и позовите Эпштейна.
Старик вздрогнул, но продолжал подметать.
— Ничем не могу помочь.
— А я думаю, что можете, — сказал посетитель, и от его тона старик буквально примерз к тому месту, где стоял. Посетитель не шелохнулся, но его добродушие, которое заставило маленькую девочку улыбнуться, теперь исчезло без следа.
— Скажите ему, что это насчет Фолкнера. Эпштейн придет.
Он закрыл глаза, а когда открыл их снова, на месте, где только что стоял старик, кружился столб пыли.
Эйнджел снова закрыл глаза и принялся ждать.
Было почти семь часов вечера, когда появился Эпштейн в сопровождении двух мужчин, чьи свободные рубашки навыпуск не могли скрыть оружия под ними. Увидев человека, сидящего на стуле, Эпштейн расслабился и показал своим охранникам, что они могут оставить его наедине с посетителем. Затем он тоже взял стул и сел напротив Эйнджела.
— Вы знаете, кто я? — спросил Эйнджел.
— Знаю, — кивнул Эпштейн. — Вас зовут Эйнджел. Странное имя, потому что я не вижу в вас ничего ангельского.
— Да и нет ничего ангельского, на что бы стоило смотреть. Зачем оружие?
— Нам угрожают. Мы полагаем, что только что потеряли одного из наших молодых людей. Теперь мы должны найти человека, который виновен в его смерти. Вас прислал Паркер?
— Нет, я пришел сюда сам. С чего вы взяли, что меня прислал Паркер?
Эпштейн выглядел удивленным.
— Мы недавно говорили с ним, незадолго до того, как узнали о том, что вы здесь. Мы предположили, что оба эти события связаны между собой.
— Да уж, воистину, великие умы мыслят одинаково.
Эпштейн вздохнул:
— Он однажды процитировал мне Тору. Я был потрясен. Вы же, я полагаю, несмотря на свой ум, не станете мне цитировать Тору. Или Каббалу.
— Точно, — подтвердил Эйнджел.
— Перед тем как прийти к вам, я читал Шефер Ха Бахир — Книгу Сияния. Я давно задумывался о ее значении, а теперь, после смерти моего сына, размышляю об этом гораздо чаще. Мне хотелось постичь смысл его страданий, но я недостаточно мудр, чтобы понять, что там написано.
— Вы полагаете, страдание должно иметь какой-то смысл?
— Все имеет смысл. Все в мире создано Богом.
— В таком случае, когда я предстану перед лицом Создателя, у меня найдется пара «теплых» слов для Него.
Эпштейн зябко, по-стариковски потер руки и грустно улыбнулся:
— Скажите им. Он всегда слушает, всегда наблюдает.
— Не верю. Вы думаете, Он слушал и наблюдал, как умирал ваш сын? Или, еще хуже, Он слушал и наблюдал, но решил ничего не предпринимать?
Старик невольно содрогнулся от боли, причиненной словами Эйнджела, но тот, казалось, не заметил реакции собеседника. Эпштейн подавил выражение ярости и горя на своем лице.
— Вы говорите о моем сыне или о себе? — мягко спросил он.
— Вы не ответили на вопрос.
— Он — Создатель: все на свете — плод Его творения. Я не пытаюсь изобразить, что мне ясен Божий промысел. Вот почему я читаю Каббалу. Я даже не понимаю всего, о чем там написано, но мне понемногу открывается ее великий смысл.
— И что же там написано в качестве объяснения мучений и смерти вашего сына?
На сей раз Эйнджел заметил, какую боль его слова причинили старику.
— Простите, простите меня! — сказал он, краснея. — Иногда я прихожу в ярость.
Эпштейн кивнул:
— Я тоже бываю зол. Наверно, это говорит о гармонии между верхним и нижним мирами, между видимым и невидимым, между добром и злом. Миром над нами и миром под нами с ангелами, которые перемещаются между ними. Настоящими ангелами, а не по названию только.
Он улыбнулся.
— И, после того как я прочел все это, я стал размышлять о сущности вашего друга Паркера. В Зогаре написано, что ангелы должны облачиться в земные одежды, когда они сходят в этот мир. Интересно, является ли одинаково справедливым для ангелов добра и зла, что они должны пребывать в нашем мире переодетыми. Об ангелах Тьмы говорится, что их пожирают другие создания — ангелы разрушения, приносящие мор, ненависть и ярость, которые выражают гнев Божий. Два воинства Господа сражаются друг с другом, потому что Всемогущий создал зло, которое служит Его целям, как и добро. Я должен верить в это, иначе смерть моего сына не имеет никакого смысла. Я должен верить, что его страдания — это часть общей картины, которую я не в состоянии охватить взглядом, жертва во имя более высокой цели подлинного добра.