— Ну и что застыл как истукан на пороге? Заходи, — приказала она немного резковато, однако при этом улыбаясь.
Гостиная была отведена под больничные койки, вязанки целебных трав и прочие снадобья её собственноручного приготовления. Она провела его в уютную комнатку с видом на долину. Он успел разглядеть и чистенькую кухню, через открытую дверь которой доносился аромат сладкой выпечки.
— Могу я взглянуть на раны, полученные тобой в Пленимаре? — спросила она.
Алек оттянул вниз горловину свой туники, показав едва заметные шрамы, оставленные на его груди и шее стрелами работорговцев.
Она пробежалась по ним пальцами, тщательно ощупав сквозь кожу его ключицы и горло.
— Не беспокоит, когда глотаешь или разговариваешь?
— Нет.
— Слабость в конечностях?
— Нет, я в полном порядке!
— Рада слышать это.
— Тогда что…
— Не торопи события, юный братишка. Это цивилизованный дом. Сначала выпьем-ка чаю.
И оставив его, она ушла в кухню.
Алек присел в кресло-качалку. Себранн же направился к окну и засмотрелся на цветочный сад, укрытый снегом.
Пару минут спустя вернулась Мидри. С подносом, на котором были дышащий паром чайник, кружки, сливочник и круглое блюдо со свежеиспечёнными ароматными печеньями.
Она водрузила поднос на небольшой столик, стоящий между его креслом-качалкой и другим, с примятым сиденьем, и налила им обоим чаю, сразу без всяких вопросов добавив туда сливки. Алек, отпив немного, был сильно рад этому: кипяток у неё был покруче, чем у её братца.
Она сунула в рот печенье.
— Давай-ка, жуй, — поощрила она Алека, потягивавшего один лишь чай. — Оно не отравлено.
Алек вежливо взял одно, не понимая, что заставляет его всегда так напрягаться в присутствии женщин.
Печенье, щедро сдобренное анисом и мёдом, оказалось восхитительным, так что второе он взял уже с гораздо большей охотой.
— Так-то лучше. А теперь я должна поговорить с тобой про Себранна. И мне бы хотелось, чтобы ты выслушал меня очень и очень внимательно.
— Конечно, старшая сестрица.
Ему всё ещё было немного неловко использовать это название, но он знал, что ей будет приятно.
— Во время врачевания я пользуюсь магией, — сказала она ему, задумчиво тронув пальцами рисунок под её правым глазом. — Что не мешает мне полагаться на порошки и настойки, и на горячий нож, если такова необходимость. Врачевание — это прежде всего опыт, а не какие-то трюки.
— То, как лечит Себранн — не трюк.
— Никто и не утверждает этого. Но ты должен понимать, что в этом нет ничего, кроме магии, а магия порой очень не долговечна. Почему, ты думаешь, я решила осмотреть ваши с Серегилом раны?
Это никогда раньше не приходило ему в голову. Он вдруг подумал о первом случае исцеления Себранном, когда они впервые узнали про эту его способность. Что, если с ногой у той девушки стало ещё хуже после их ухода? Что если откроется рана на бедре Серегила? А его собственные раны?
— Теперь ты понимаешь, Алек, Живущий Две Жизни?
— Вы полагаете, что исцеление закончит своё действие и я внезапно умру?
— Мы не можем не учитывать такой вероятности.
Она вернула чашку на поднос, затем потянулась к корзинке, что стояла возле, и взяла оттуда вязанье — наполовину законченную рукавичку, точно такую же, как та бело-зеленая пара, что она ранее вручила Алеку, но на сей раз синего цвета. Она принялась вязать, быстро-быстро застучав деревянными спицами. И как она могла теперь, после всего, вот так спокойно сидеть и заниматься вязаньем?
— Думаю, вы ошибаетесь, — наконец сумел выдавить из себя Алек.
— Отчего же?
— Если эффект от этой магии непродолжителен, зачем было алхимику вообще связываться с таким хлопотным делом? Ихакобину не было известно о том, что Себранн способен убивать, но он отлично знал, что кровь и плоть рекаро — подходящий материал для создания целебного элексира. И быть может, ему также было известно, что Себранн обладает властью возвращать к жизни.
— Так разве это не оправдывает любой риск, связанный с попыткой вернуть тебя и Себранна обратно? И, по зрелому размышлению, кто бы из оставшихся в Пленимаре ни был посвящён в тайну его существования, он сделает всё, чтобы не дать тебе уйти.
— Этого не повторится, — клятвенно заверил он, и на сей раз даже не дрогнул, глядя ей прямо в лицо. — Я скорее умру. И теперь уже окончательно и бесповоротно.
Она оторвала свой взгляд от вязки и посмотрела на него.
— Не бросайся такими словами, братец, а вдруг твои боги тебя да слышат?
Слова Мидри долго не давали ему покоя, настолько, что даже Серегил за ужином поинтересовался, отчего у него такой серьёзный вид.