— Да, олени добротные. Я сам с Кадаром отбирал. Не зря, однако, лучшие годы жизни отдал оленям, — не удержался, прихвастнул тот.
— Знаешь, — Мэтин Петрович тяжело вздохнул. — Этих оленей нельзя забивать.
— Как?! — воскликнул Урэкчэнов и даже вскочил со стула.
— Вот так. Пусть гонят их обратно.
— Как же так? Я ничего не понимаю… Что случилось, Мэтин Петрович? — засуетился Архип Степанович. — А как же план?!
— Оленей, которых пригнал Кадар, трогать не будем!
— Почему?
— Это олени наших отцов, наших дедов.
— Каких отцов? Каких дедов? — Урэкчэнов вытаращил глаза. Одутловатое лицо его медленно багровело.
— Знаешь, какими были олени у наших предков? Видными. Рослыми. Сильными. Вот таких нам и следует выращивать, Архип Степанович. На то мы с вами тут и поставлены. Люди нам не простят, коли мы красу земли северной под корень вырубим…
— Люди! Нам Чайнов не простит, ежели мы план им сорвем! Тогда уж точно не до красы будет!
— План мы не сорвем. Району поможем, как обещали, — твердо заверил Адитов.
— Мелочь, что ли, сдавать станем? — усмехнулся Урэкчэнов.
— Почему, нормальных сдадим.
— А где же их взять, нормальных, если мы отказываемся от упитанных, тяжеловесных оленей?
— Откормим перед убоем, доведем до кондиции. Нужно тебе еще раз съездить к Кадару, взять там самых тощих, а этих назад отогнать.
— Не успеем, Мэтин Петрович.
— До конца года полтора месяца. Надо успеть. Все силы на это бросим.
— Выходит, зря я потратил целую неделю на поездку в стадо Болгитина? Я что, уже вышел из доверия? Сколько оленей прошли через мои руки! Скольких оленят я вынянчил, скольких от верной гибели спас! А тебя послушать, я ни черта не смыслю в оленях. Мы ведь собирались план досрочно выполнить. Раструбили на всю республику, всем наобещали. А что получится в итоге? Одно пустословие. Так же нельзя! — голос Урэкчэнова дрожал от сильной обиды.
— Невелика беда, если не выполним досрочно. Главное — в срок успеть, к концу года, — спокойно возразил Адитов.
— Ты коммунист или кто? — Урэкчэнов смерил управляющего свинцовым взглядом.
— Я-то коммунист, — Адитов нахмурился. Ему не нравилось поведение Урэкчэнова.
— Как ты способствуешь досрочному выполнению плана? Или ты тормозишь нарочно?
— Вот что, Архип Степанович, слушай мое распоряжение. Этих оленей, поскольку они сплошь племенные, всех до единого сохрани, а тощих, нетоварных откорми и доведи до кондиции. Вот тебе мясо высшего качества, вот тебе и план, — твердо заявил Адитов и встал, давая понять, что разговор окончен.
Заведующий фермой поднялся и пошел к дверям. На душе у него все кипело. «Это дело рук Умтичана. Кадар не зря, оказывается, возненавидел этого выскочку. Выходит, он, молокосос, прав, а я, ветеран, протерший не одну пару штанов в оленьем седле, — нет. Нет, такого не будет. Адитов решил стать поперек моего пути. Посмотрим! Подумаешь, окончил университет! Ветврач! Ну и что? Теперь этим никого не удивишь. Мои сыновья тоже с дипломами. Один даже в Ленинграде учился. Я все равно по-своему сделаю. Поставлю его перед фактом. Потом, глядишь, получит премию или, может, орден. Меня же благодарить будет, дурак…»
После разговора с управляющим Урэкчэнов вызвал к себе Гену Умтичана.
— Завтра сдавай своих оленей, — спокойно сказал он, хотя внутри все кипело, он едва себя сдерживал.
— Здравствуйте, — поздоровался Гена.
— Люди ждут забоя, — Урэкчэнов пропустил мимо ушей его приветствие, не ответил.
— Мы с управляющим решили этих оленей не забивать.
— А завфермой тут для чего?! — взорвался вдруг Урэкчэнов. — Ты почему вначале ко мне не зашел?
— Мы с вами в стаде поговорили…
Урэкчэнов пронзил его взглядом, но ничего не сказал. Помолчал, потом выкрикнул:
— Завтра забой! Слышал?! Не позволю лучшую бригаду совхоза позорить!
— И я не позволю! — Гена тоже повысил голос. — Не позволю жить сегодняшним днем! — И, не дожидаясь ответа, выскочил за порог.
— Щенок! Ты кого учишь? Не обожгись смотри!.. Ты плохо Урэкчэнова знаешь… — бросил ему вслед Архип Степанович.
14
— Спасибо тебе, сынок… Вот спасибо, — приговаривала маленькая худенькая старушка, топчась на крыльце дома и влажными от слез глазами умиленно глядя на Гену, который ловко скидывал с кузова грузовой машины дрова. Старушка была без головного убора. Ее жиденькие белые волосы растрепались на ветру. Высохшее, с желтоватым оттенком личико светилось радостью. Это была мать Нюку.