— Отчего же нельзя, можно и поискать, — ответил Прокл, озадаченный высокой смертностью женихов в здешних краях, и спросил, вдыхая аромат тяжелого узла каштановых волос: — А часто ли автобусы до Неждановки ходят?
— Раньше, бывало, раза три на день, а сейчас отменили нам маршрут.
— Отчего же? — удивился для приличия Прокл, любуясь широкой спиной веселой вдовы.
— Редко кто к нам приезжает, — ответила она с толикой печали, — а чтобы кто уехал от нас — и не припомню.
— Вы же говорили направо, — снова удивился Прокл.
— Так короче, — успокоила его женщина, сворачивая на узкую лесную тропинку.
Велосипед вольно катился, убыстряя ход по косогору, но веселая вдова и не думала тормозить, лавируя между берез. В ушах свистел ветер, ветки все больнее хлестали по щекам. Чтобы избежать этих пощечин, Прокл прижался лицом к теплой спине и закрыл глаза. Старенький велосипед грозил рассыпаться на очередной кочке. Но страх разбиться с красивой женщиной лишь добавлял азарта. Велосипед пролетел по бревенчатому бесперильному мосту через заросший крапивой овраг, по дну которого струился ручей, и, как в облако, врезался в густой запах хвои. Велосипед перестал подпрыгивать. Почва под соснами была ровной и мягкой от бурых хвоинок. Между деревьями из-под земли выпирали грибами громадные валуны. Некоторые из них были величиной с дом, а макушки, покрытые мхами и лишайниками, имели вид крыш. Заброшенная людьми, окаменевшая деревня, кривые улочки которой заросли соснами. Белка взбежала по красному стволу, как по винтовой лестнице. Сорока, отстреливаясь короткими очередями, укрылась за лохматыми ветвями. Чем дальше углублялся Прокл в этот край, где деревни играли с ним в прятки, тем выше становились деревья и гуще травы.
Лесной полумрак вдруг взорвался светом — велосипед выкатился на просторную поляну, большую часть которой занимало озеро, столь чистое и безмятежное, что казалось просто дырой между двух небес. На дальнем его берегу между лохматыми, как мамонты, копнами белела хатка с золотой соломенной крышей. Крыша была высокой, кокетливой, словно хатка только что вернулась от модного парикмахера. Высокий зеленый плетень — талинка к талинке, аккуратный, как корзина, — отделял усадьбу от дикого и прекрасного места, ничуть его не уродуя. Из-за заднего плетня вытягивал жердяную шею, словно прислушиваясь к лесным звукам, колодезный журавль. Чуть поодаль стояли три могилы. Были они равны по высоте, одинаково утопали в цветах, но над одной из них возвышался католический крест, над другой — православный, а между ними стояла скорбная плита с полумесяцем.
— Ну, вот мы и приехали, — остановила женщина велосипед у плетеной калитки.
— Это и есть Неждановка? — в который раз за этот день удивился Прокл.
— Неждановка рядом, в трех верстах, — неопределенно махнула женщина рукой за озеро и сопку, покрытую сосной.
Из-под плетня, по-собачьи виляя крысиным хвостом, выползло мерзкое существо. Длинная морда кустилась клочковатой шерстью, маленькие глупые глаза блестели смородинками. Не сходя с велосипеда, вдова нагнулась и ласково потрепала тварь, издавшую восторженный писк.
— Крысатулечка моя, соскучилась по маме, соскучилась. Никто нас не любит, никому мы не нужны. Где же ты бегала, непоседа? У мамы все сердце изболелось, мама весь лес объехала, вся искричалась.
Крысобака, суетливо демонстрируя преданность, лизала полные руки вдовы узким, как у ящерицы, языком. Она изнывала от невысказанной любви. Время от времени тварь поводила острым носом в сторону Прокла. По всему было видно — запах незнакомца ей не нравился, но чудовищная любовь к хозяйке глушила все остальные эмоции. В свою очередь, Прокл нечеловеческим усилием воли сдерживал желание пнуть отвратительное существо.
— Это что за чудо такое? — спросил он, стараясь говорить без отвращения, но это плохо ему удалось.
— Это собачка наша, шалунья, — все тем же сюсюкающим голосом, с каким взрослые говорят с детьми, ответила вдова.
Она не могла наиграться со своей любимицей.
— Странная порода, — в замешательстве промолвил Прокл. — Откуда она у вас?
Разителен и притягателен был контраст красивой женщины с этой безобразной тварью.
Между тем крысобака перевернулась на спину, подставляя для ласк розовое, просвечивающее сквозь редкие пепельные волоски брюхо. Она попискивала от наслаждения и шуршала хвостом по земле.
— А нас порода не интересует. Не за породу любят. Беспородные мы. А откуда мы — и сами не знаем. Какая разница. Подкидыши мы.