Правда, однажды он решил прозондировать почву полынного леса металлоискателем, однако при этом не отходил далеко от землянки. Не прошел он и двух метров, как запело золото. Взрыхляя землю складным ножом и выбрасывая ее руками, он углубился на метр, но ничего не встретил. Между тем в наушниках ясно звучал призывный голос золота. Почти к вечеру Прокл наконец достиг нужной глубины. Белый череп с остатками волос улыбался ему золотыми зубами.
Прокл закопал чужую могилу и уже не повторял попыток, хотя земля вокруг так и кричала золотом. Но этот некогда так волновавший его звук больше не трогал душу. Наоборот, он представлялся криком золотозубого черепа и заставлял испытывать легкое чувство стыда, какое известно человеку, который позволил разыграть себя. Скорее всего на месте полынного леса когда-то было богатое кладбище, и золотозубые мертвецы хохотали сейчас над Проклом в своих сырых могилах.
Есть ему уже давно не хотелось. Но он не чувствовал слабости. По мере того как тело его, пожирая самое себя, растворялось, к нему возвращалось забытое ощущение детского сна, божественного всесилия. Он почти не сомневался, что при желании может преодолеть даже земное притяжение. В голове исчез шум, а вместе с ним и головной болью — чужой голос. Так ясно он уже давно не видел мир. Ничего не отвлекало Прокла от книг — ни горький запах полынного леса, ни ровный вой ветра, ни случавшиеся иногда дожди. Самые сложные вещи давались ему без всяких усилий. Однажды, читая очередную книгу, он испытал странное чувство и, лишь дочитав до половины, понял в чем дело: она была на иностранном языке. Что это был за язык, он так и не разгадал, хотя все, что писалось в книге о квантах, понял отлично.
Перед сном на него накатывалась тихая волна невыразимой жалости к себе и в то же время ни с чем не сравнимого счастья. Затерянный в полынном лесу, он думал, что именно о таком месте и таком образе жизни всегда и мечтал. Его душа постепенно сливалась с печальной материей вечности.
Но однажды холодным утром живая тень закрыла оконце. Сквозь затуманенное стекло кто-то смутный всматривался внутрь землянки.
В бледном пятне лица с синими провалами глаз Прокл угадал девочку-старуху.
Когда лицо, медленно синея, удалилось от окна, а тень, выцветая, превратилась в небо, Прокл тихо поднялся. От этих усилий он запыхался, словно поднялся на заснеженный пик. Сердце сотрясало Вселенную.
Прокл прижался спиной к стене у дверей, и, когда вошла преследовательница, он толкнул ее на жалкие останки непрочитанных книг. В миг, когда его ладони коснулись слабых детских плеч, отвращение и жалость к этому бритоголовому существу вытеснили страх. Гнилозубая упала на пол, как падает неживое, и сложенные у стен в поленницы прочитанные книги с шорохом обрушились на нее, похоронив под бумажной лавиной.
Прокл выскочил вон из землянки и побежал что было сил прочь.
И хотя сил было мало, но очищенное голодом тело казалось совершенно невесомым. Он не бежал, а как бы летел сквозь отцветший полынный лес. И если бы не густота бледно-синих ветвей, Прокл не сомневался, что, стоило чуть сильнее оттолкнуться от земли, и он бы взлетел.
Шелестя юбками и повизгивая, девочка-старуха настигала его. В неукротимой злобе она швыряла в него растрепанной книгой. Если бы всякий раз преследовательница ни останавливалась, чтобы поднять ее, Прокл был бы давно схвачен.
Прокл бежал, не оглядываясь, даже когда, трепеща листами, книга ударялась о спину. Он знал, что стоит ему оглянуться — и невесомое тело его остановится, парализованное страхом.
Лес редел. Сквозь голубые стволы Прокл увидел надвигающуюся из степи стену густого молочного тумана — громадное, клубящееся облако ползло слизняком на брюхе. Прокл, задыхаясь, ускорил бег, торопясь спрятаться в его непроглядности.
Прокл нырнул в туман, и облако вспучилось безветренным и беззвучным, прозрачным взрывом. Вспузырилось пространство, отсекая преследовательницу.
Бестелесные, прозрачные ладони оградили Прокла от напастей прошлой жизни и плутанья по преддырью.
Внутри пузыря все было по-другому: запахи, звуки, настроение.
Прокл осторожно потыкал пальцем оболочку, опасаясь проткнуть ее ногтем. Была она не толще мыльного пузыря и совершенно невидима. Лишь солнечные блики играли порой на невидимых стенках, да на внешней стороне от земли клубился густой туман, обнаруживая выпуклость. Пузырь мягко спружинил под пальцем. Прокл надавил чуточку сильнее — броня! Холодная, как лед, прозрачная броня.
Маленькие детские руки, в цыпках и ссадинах, просветились из внешнего тумана. Грязные ногти в тщетной злобе царапали воздух. Между ними и пальцем Прокла не было ничего, однако ни звука не доносилось ОТТУДА.