Во-первых, куда торопиться?
А, во-вторых, улицей Первоцелинников он не ходил давно, с тех пор как закрыли МТМ. Зачем же под конец жизни настроение портить?
Конечно, напоследок можно было зайти к бабке Шлычихе и выпить в долг. На том свете встретимся — рассчитаюсь. Только выпьешь — и помирать не захочется. А терпеть больше сил нет. Когда страну развалили — терпел, совхоз разворовали — терпел, жена, было дело, дитенка не в масть родила — терпел. Даже когда баня сгорела — жалко было, но терпел. Когда денег на сигареты не было, терпел, терпел и дотерпелся до того, что бросил курить. Безработный человек не имеет право на такое баловство, как курево.
А вот сейчас терпелка со звоном и лопнула.
Как дальше жить, когда родная собака тебя за человека не считает?
Да что там пес. Вон сорока на плетне сидит. Рядом прошел — хоть бы пошевелилась. Мало того, что до срока свой боярышник покинула, так еще в селе, как в лесу, живет. Должно быть, Охломоныча за домашнего зверя приняла. Вроде коровы.
Ты погляди! На весь Овражный переулок всего два жилых дома и осталось — его да Дюбеля. Остальные брошены стоят. Плетни повалены, рамы выломаны. Ни крыш тебе, ни дверей. Одни тополя нетронуты стоят.
А вон и Дюбель ломом соседний дом крушит. Должно быть, сруб на дрова растаскивает. Дорвался Дюбель до дармовщины, как бы пуп с резьбы не сорвал. Солопову избу уже по кирпичику разобрал. Хороший кирпич, еще дореволюционный. Во дворе в штабеля сложил и рубероидом от дождя накрыл. Землю и ту с чужого огорода в свой перевез. Почва на солоповом участке, видишь ли, более унавоженная. Хорошо еще уборную вместе с добром к себе не перетащил, халявщик.
— Ты куда, Кулибин?
Врать Охломоныч не любил. Ответил как есть:
— В Бабаев бор вешаться иду.
— Бог в помощь, — одобрил Дюбель. — А вот ответь мне: шла баба с тестом, упала мягким местом. Чем ты думаешь?
Какие, однако, пустяки в голове у человека. Охломоныч ответил.
— А вот лично я совсем другим местом думаю, — обрадовался Дюбель, — лично я головой думаю. Когда механизм до ума доведешь, Циолковский? Так и умру, не покатавшись. Эйнштейн, твою мать!
Махнул равнодушно Охломоныч рукой на Дюбеля и пошел своей дорогой. Смешно старому дураку, что рот на боку. Вот и пусть смеется, рожа картофельная. Ему, почти покойнику, плевать на эти насмешки из глубокой могилы.
— Так, говоришь, летать, пахать, нырять и сеять? — крикнул вдогонку Дюбель, разочарованный хладнокровием соседа. — Ну-ну. Война — херня, главное — маневры.
Очень уж хотелось с соседом полаяться, душу отвести.
— Фу ты, ну ты, лапти гнуты. Тьфу! — огорчился он спокойствию Охломоныча и добавил несколько слов, после которых не ответить — себя не уважать.
Но Охломоныч даже не оглянулся. Перешел лужу по кирпичикам и зашагал, равномерно прихрамывая, по широкому грейдеру. Дюбель же, воткнув лом в щель между бревен, принялся со скрипом и кряхтением выворачивать очередное звено.
Во время ходьбы Охломоныч обычно думал. И всегда об одном и том же — о своей универсальной машине.
Аналогов в мировой практике ей не было, и Охломоныч не мог придумать короткое название, выражающее суть машины. Она должна была не только летать, плавать, нырять и, само собой, мчаться на бешеной скорости по любому бездорожью, болотам и грязям, но при необходимости стремительно зарываться в землю на манер крота.
Незаменимая для армии вещь!
Но армия машиной не заинтересовалась, хотя Тритон Охломоныч в свое время трижды писал Верховному главнокомандующему о ее несомненных достоинствах.
Если бы не этот ВЕЗДЕЛЕТОПЛАВОНЫРОНОРОХОД, жизнь бы у Охломоныча сложилась несомненно более гладко. Поломал ему судьбу этот недоделанный механизм. Но не думать о нем изобретатель не мог. У каждого свой крест.
Шел себе Охломоныч, хромая, по разоренной Новостаровке, а параллельно ему, невидимая для других, вертикально взлетала, пикировала корпусным голубем и, бесшумно пронесясь над ветхими крышами, ныряла, не тормозя, в Глубокое его машина. Бульк! — и только круги по воде. А через несколько секунд выныривает уже в чистом поле. Как гриб из-под земли. И снова взлетает за облака.
Чего только не делал на этой машине Охломоныч. Рыл колодцы и тоннели, осушал болота, искал залежи полезных ископаемых, пас косяки рыб в океане, сгонял со всего света тучи и проливал дожди над сухими новостаровскими полями…
Впервые он нарисовал ВЕЗДЕЛЕТОПЛАВОНЫРОНОРОХОД в школе на уроке химии. От скуки. Все гениальные открытия и изобретения делаются от скуки. У организма такой защитный механизм против скуки существует. Нарисовал и ни о чем после этого серьезно думать уже не мог. Как случится свободная минутка — так и рисует свою машину или узлы к ней. Фрагменты. Леонардо да Винчи, мать его в трест! Все в универсальной машине — винты и сопла, колеса и крылья, нос-бур, антенны и перископы, всякие другие сочления — когда надо, выдвигались, а когда не надо, прятались. Это была практически неуничтожимая, чрезвычайно живучая машина, вся из себя обтекаемая, красивая, похожая на сувенирный нож-складешек со множеством лезвий и инструментов на все случаи жизни. Размером с «Запорожец». Ну, от силы — с «Москвич». Кончилось горючее — крути педали, пока не дали.