— Ты бы сходил в контору, — хмуро советовала она, не переставая есть.
По имени она давно его не называла.
— Зачем?
— Может быть, лесником возьмут.
— Лесники тоже зарплату не получают.
— Зачем леснику зарплата? — сердито изумлялась его тупости супруга и отворачивалась со словами: — Глаза бы мои на тебя не смотрели, недотепа.
Фома виновато отмалчивался.
— Так сходишь, нет? Сколько можно бревном лежать.
— Нет смысла, вакансий нет, — отвечал он тихо, опустив голову.
— Сегодня нет, а завтра, глядишь, Педрович от водки сгорит — вот тебе и вакансия. Сходи, поговори с Бидонычем.
— Как мне с ним говорить, если я хрюкать не умею?
— Ты посмотри на него — хрюкать он не умеет! Гордый какой, — выходила из себя жена и, наговорив много обидных, но справедливых слов, садилась к окну плакать и смотреть сквозь слезы на бесконечное однообразие холодного осеннего дождя, на островок колодца в луже, к которому вброд шла соседка в худых сапогах, на сырые развалины школы, в черном оконном проеме которой сидела, нахохлившись, ворона.
Она плакала, сморкаясь в шаль, каждый день после обеда до ужина, пока не выпал первый снег. А как только грязь схватило морозцем, со словами: «Слава богу, что не дал нам детей, прости меня, Господи, грешную», — собралась и ушла в родную Новостаровку, прихватив кота Шныру.
И правильно, конечно, сделала.
Фома давно уже не брился, не чистил зубы, а с уходом жены и вовсе перестал умываться. Он даже не вставал с кровати. Лежал совершенно без движения в старом, застиранном спортивном костюме с пузырями на локтях и коленях. Лежал и смотрел в потолок, лишь изредка моргая.
На третий день после ухода жены к нему зашла дальняя родственница, сердобольная тетя Поля. Всплакнув над ним, как над покойником, старушка жалостливо молвила:
— Ты бы встал, Фомушка, в баньке бы помылся. Баньку я протопила.
— Какой смысл? — спросил Фома, сосредоточенно глядя в потолок.
— Да какой же смысл? — растерялась старушка. — Грязью ты зарос — смотреть тошно. Вот и весь смысл. Что люди-то скажут?
Что скажут о нем люди, Фому давно уже не волновало, поэтому он ничего не ответил сердобольной старушке.
Более того, с этого дня он вообще перестал говорить.
Зайдет кто из неждановцев и спросит, оглядев хозяйским глазом чужой дом: «Я на время возьму швейную машинку попользоваться? Все равно без дела стоит». А Фома лупит зенки в потолок и даже глазом не покосится. Сосед так и уйдет с вещью, не дождавшись ответа.
Тетя Поля забегала к нему дважды в день — утром и вечером. Печь протопит, поставит на стул перед кроватью кружку воды да ломоть хлеба и убежит хлопотать по делам. У нее свой дом на плечах. Придет иной раз, а хлеб и не надкушен.
С кровати Фома вставал редко. По самой крайней нужде.
В штанах то ли растянулась, то ли лопнула резинка, то ли живот пропал, и когда Фома шел в уборную, то придерживал штаны рукой. Шел он медленно, сгорбившись, шаркая ногами. Иногда, забыв обуться, так и плелся босиком по снегу. Выглядел он семидесятилетним стариком. Волосы на голове свалялись. Борода клочьями. Весь скрученный, черный от грязи. Ноги в коленях не разгибаются. Скажут, что человеку и тридцати нет, ни за что не поверишь.
Однажды вьюжной ночью в дверь постучали. Фома Игуаныч по обыкновению смотрел в невидимый потолок и на стук не прореагировал. Дверь с вкрадчивым скрипом отворилась, и настороженный хриплый голос спросил темноту:
— Эй, хозяева, екалы-мокалы, есть кто живой?
Вспыхнула спичка, и в неровном свете проявилось из темноты красное мясистое лицо. Густая щетина и брови припорошены снегом. Спичка погасла, и человек принялся шумно стряхивать снег с обуви и одежды, поругивая погоду. Трех спичек хватило незваному гостю, чтобы осмотреть дом. Высветив четвертой безразлично смотрящего в потолок Фому Игуаныча, пришелец слегка перетрухнул:
— Екалы-мокалы, это что за святые мощи?
Но тут спичка обожгла ему пальцы.
— Да, хозяин, — с непонятной радостью поделился своими впечатлениями, разыскав керосиновую лампу и пообвыкнув, чужак, — не жилец ты, екалы-мокалы. С чего тебя так скрутило, дедуля? Рак, чахотка? Чума двадцатого века? Ну, ладно, ладно — помирай потихоньку. Не буду мешать. Вот пережду у тебя метель, обогреюсь и уйду.
Пристроился гость на драном кошачьим когтями диванчике, протяжно зевнул раз, зевнул два, а после третьего тут же и захрапел, сотрясая дом страшными звуками. То ли мотоцикл на старте урчит, то ли тигр в клетке опасается, что посетители зоопарка мясо у него украдут.