Господин Шнурский молча вышел их ангара, так и не проронив ни слова.
— Ну и гадость эта ваша заливная рыба, — крикнула вслед ему машина.
— Прикажете привезти лоха? — спросил человек с такими правильными чертами лица, что его невозможно было запомнить.
— Зачем привозить? Сам приедет, — криво усмехнулся Жоба Шнурский, не догадываясь, что на этот раз сам остался в лохах.
По древнему обычаю нищих людей двери в Новостаровке не запирались. Ворам после перестроек и реформ не на что было позариться. Внезапно разбогатев, новостаровцы некоторое время жили как бы по инерции, без замков и запоров. К тому же удивительные их дома были устроены так, что из них невозможно было что-либо вынести. Скажем, как спереть телевизор-стену? Вместе с домом?
Однако же мало в запузырье жило людей без черных нимбов, тащили новостаровскую собственность кому не лень. И хорошо тащили. То ночью узорный плетень разберут и вывезут, то порядочный кусок дорожного полотна вырежут, то корову уведут. Беда не большая, а все равно неприятно. Особенно расстраивали разные пакости: случалось, что заезжие браконьеры рыбу динамитом глушили; от незатушенного костра тещинских грибников бор загорелся. Не догадайся Охломоныч вовремя черную тучу запустить, от реликтовых сосен один пепел бы остался. Как-то понаехали из Злокиряйска обкуренные сопляки на мотоциклах и новостаровских пацанов поколотили. Кому ногу сломали, кому глаз выбили. Не было бы жука, так и ходили бы хромыми да кривыми. Но больше всех начальство гадило и досаждало.
Поэтому решение спрятаться от всего остального мира за прозрачным забором новостаровцы восприняли в основном положительно. Особенно после конфискации жука.
Охломоныч честно предупредил:
— Кому сюда, кому отсюда, на все про все неделя, а потом уж все щели законопатим — таракан не проползет. Будем жить, как умеем, а они пусть, как знают.
Хоть бы кто слово сказал. Один Николай Нидвораевич что-то непонятное промычал. Мол, если из рая нет возможности выйти, то это уже не рай, это — тюрьма. Только кто их, художников, слушает. Чего он ворчит себе под нос? «Живешь, как карась, в луже после разлива.» Кто ж тебя в этой луже держит — плыви куда хочешь. Не хочешь никуда? Чего тогда воду мутишь? Да Кумбалов толкнул страстную речь о солидарности трудящихся. Правда, закончил как-то странно. Спросил сам себя: «С другой стороны, а за что их уважать, если они сами себя не уважают?» Плечами пожал, рукой махнул и надолго загрустил. Онемел от грустного прозрения.
Короче, проголосовали: окукливаться. Практически единогласно. При двух воздержавшихся. Да Митрич против проголосовал. На трезвую голову он всегда против всего голосовал. Из принципа.
За неделю ненужных родственников вывезли, нужных свезли, грибников, рыбаков, охотников выдворили и ровно в полдень свернули пространство, самоотделились от планеты.
Небеса хрустально зашуршали, по душам звон прошел и трепет, и проницаемый пузырь остекленел.
Стали новостаровцы жить спокойно, как в раю, не опасаясь хищных вторжений.
Недовольные, конечно, были. Все тот же Митрич, допустим, сильно расстраивался: не успел до окукливания дочь из Злокиряйска привезти.
— Говорил я ей — бросай все, — жаловался он, — а она: как я дом брошу, если всю жизнь наживала, надо продать. Вот и допродавалась. Оставил бы ты, Охломоныч, малюсенькую щелочку. Лишь бы бочком протиснуться. Я бы ей глаза завязал, а сам бы никому не сказал про прореху. Клянусь левой ногой.
Дюбель наоборот не успел своего блудного сына выпихнуть из Новостаровки, тоже возмущается:
— Что за дела! Дырку в заборе на всякий случай надо было оставить.
Охломоныч оправдывается:
— Какая дырка? Сказано же — пространство замыкается. Я вон тоже внука в Тещинск отправил. Скучаю, а что теперь поделаешь. Не дверь запереть-отпереть. Пространство.
Пошумели — привыкли. Чего не жить в раю-то? Не сеют, не пашут, а только жнут. На собрании решают: лету быть или зиме, с какой силой и куда ветру дуть, когда дождю лить. Земляника круглый год. По лесам олени бегают. Перелетная птица никуда не летит. И никто ее не бьет. Что твоей душе угодно — получи. Из жука, как из рога изобилия, сыплются блага. В разумных, конечно, размерах. Простая, как шелест осенней травы, языческая жизнь. Так, должно быть, жили древние греки.
Один лишь раз смутило новостаровцев внезапное явление Прокла.
Собрались всем селом за круглый стол — такой обод на главной площади с фонтаном внутри, — «Новостаровку» по стопкам разлили и принялись с грустью вспоминать былые времена. Казалось бы, чего там вспоминать, а на сердце захорошело, сделалось печально и радостно. Может быть, от воспоминаний, может быть, от водки. Люди были все свои, истории всем известные, так что достаточно было спросить: «А помните, как Дюбель пожар в акушерском пункте тушил?» — и все новостаровцы разом начинали умирать от смеха. «А помните, как Кумбалов снег продавал?» — «Га-га-га!» — «А помните, как Митрич в колодце язей ловил?» — «Гы-гы-гы!» — «А помните, как Педровича на чучеле женили?» — «Ого-го-го!».