Теперь он снова оказался на площади перед деревянной сценой.
Во сне толпа разрослась так, что люди стояли плечом к плечу, заполнив все улицы города. По крайней мере, Эрик, как ни крутил головой, конца толпе не видел. Старик-проповедник на сцене, исполняющий роль жреца Солнца, изменился. Помолодел, получил окладистую черную бороду и золотой балахон. Его раскрашенное желтым и черным гримом лицо оскалилось злой гримасой.
Две молоденькие девушки, наяву игравшие фей, теперь и впрямь оказались обнаженными развратницами с блестящими розеточками вместо трусиков и с медными браслетами на запястьях и бедрах. Вместо рожков во сне у них были бубны.
Вход в храм превратился из алтаря, бывшего огромным картонным Солнцем, в дверь в форме лошадиной задницы. Она была завешана веревками, точно конским хвостом.
На сцене, спиной к Эрику, лицом к жрецу, припав на одно колено, стоял Эмиль. На нем были высокие сапоги, кожаные штаны, красная рубаха и жилет с металлическими вставками, какие носили гвардейцы во время Роанской войны. На поясе брата висел самый настоящий меч. Ножны сверкали.
Жрец махнул жезлом с набалдашником в виде головки детородного органа. Очертил им в воздухе сложную фигуру, которая загорелась над головами актеров, запылала руной Ишты, а после заискрилась и лопнула фейерверком. Искры посыпались на дощатую сцену. Девушки ударили в бубны, точно хлопнули крышками роялей.
Ожил замерший на месте жрец, заорал дурным голосом, выкрикивая нечленораздельные грубые фразы, будто грязно ругался на незнакомом языке. Изо рта его струйкой пошли пузыри, как если бы он выдохнул под водой, не в силах больше удерживать воздух. Пузырьки разлетелись над сценой. Девушки бросили бубны и принялись ловить летающие шарики, подпрыгивать, хлопать ладошками.
Им удалось поймать каждой по одному. Они взяли пузырьки на ладошки и понесли их. Одна направилась к Эмилю. Вторая замешкалась, выискивая кого-то взглядом в толпе.
Жрец снова махнул жезлом, но на этот раз резко, точно мечом, и указал на Эрика.
Девушка спустилась по деревянным ступеням в толпу, неся пузырь на вытянутых руках, тот шевелился и подрагивал как живой.
Она шла неспешно, улыбалась. Ярко накрашенное лицо, тоненькие, домиком, бровки, нос с горбинкой. Черная обводка вокруг серых глаз потекла тонкими струйками по щекам. Из-за размазавшейся помады ярко-красные губы казались в два раза больше своего природного размера. Эти губы девушка приблизила к самому уху Эрика. Во сне он был слегка ниже ее.
— Загадай желание, мальчик! — Голос ее журчал текущей по камешкам водой. — Загадай! Самое-самое важное!
Эрик залип на девушку. Мысли его разбегались. Сначала он подумал, что неплохо бы попросить вернуть ему расположение Итты, вообще все вернуть, как было до того дня, когда он не выдержал и сорвался... Но Итта была далеко, и ее наверняка загадает Эмиль. А девушка с пузырьком в руке находилась рядом, ее тело было умащено и блестело от масла. Тогда Эрик решил плюнуть на несбыточные мечты и загадать что-то более близкое. Например, прикосновение этих бесстыжих, в помаде, губ. Он уже открыл рот, чтобы произнести желание. Но тут вмешалась его гордыня. Она всегда вмешивалась не вовремя. Даже во сне. И Эрик, не отрывая взгляда от красных губ, выдохнул:
— Желаю стать самым удачливым парнем в мире. Самым-самым!
Толпа взорвалась единым, одобряющим гоготом.
— Открой рот.
Из-за гула толпы Эрик едва услышал слова девушки. Он послушно открыл рот. Теплый и скользкий пузырик втек ему прямо на язык, а красные губы приникли к его открытому рту. Эрик сомкнул рот в поцелуе и проглотил пузырик. Почувствовал, как он катится горлом, по пищеводу, в желудок и ниже, в пах.
Внизу живота потяжелело, зажгло. Эрик протянул руку, чтобы обнять девушку, привлечь к себе. Но не успел. Сочувствующая толпа неистово зарукоплескала.
Но теперь уже не ему. Эмиль на сцене поднялся с колена и повернулся ко всем бледным, точно вымазанным побелкой лицом.
Нарастающий звук аплодисментов лупанул Эрика по ушам.
Он проснулся. В животе было тяжело. Хотелось сразу и женщину, и в уборную.
Над ним склонилась вернувшаяся со смены Ричка. Губки ее блестели...
Глава 22. Пастушка и Трубачист
Он не выдержал. Три дня уговаривал себя. Специально обходил бордель стороной. В итоге мысль о том, что ему куда-то нельзя, так его взбесила, что он пошел назло себе. Чтобы прекратить об этом думать. Почему нельзя? Что, собственно, нельзя? Кто ему указ?
Было около четырех часов дня. Она была свободна и приняла его.
— Денег у меня немного. — Он высыпал из кожаного мешочка на туалетный столик тусклые монеты.