В этот раз он был другой. Трезвый. И даже смущенный.
— Научи меня. — Он стоял посреди комнаты и не знал, куда девать длинные руки. Лютня висела у него на плече.
— Чему я могу тебя научить, милый мальчик? Тебе и так не одна девушка не откажет.
— Да?! Правда? — Он искренне обрадовался похвале, расплылся в улыбке. Потом почесал макушку и пожал плечами. — Ну, всяким штукам научи! Чему-нибудь новенькому. Чтобы девушкам нравилось.
— Обычно юноши пекутся о том, чтобы нравилось им.
— Я — исключение.
Она сидела на просторной, застеленной красным шелковым пледом, кровати. Одна подушка поверх. На подушке — раскрытая книга. Высокий юноша с лютней на плече ждал. Она им любовалась.
— Допустим, кое-что я тебе могу показать. — Она неспешным движением руки поправила прическу. — Денег я с тебя не возьму. У тебя все равно не хватит оплатить мои услуги. Но можешь покупать мне цветы. Это тоже часть обучения.
— Цветы я дарить умею! — Он снова ослепительно улыбнулся.
— Ты, верно, обдираешь городские клумбы, как любой молодой ловелас. А я прошу покупать у цветочника. С лентой.
— Понял. Думаю, на цветы я заработаю.
— Тогда — лютню в угол и мыть руки. В пять ко мне записан господин Моле. Так что ты сегодня будешь на разогреве. У нас есть полчаса. За это время мы успеем немало. В четверг можешь прийти в два. Устроим сиесту.
Она встала, сама сняла с его плеча инструмент, осторожно приставила к туалетному столику. Лютня наклонилась и стукнула об ножку стола.
— Будь с ней поласковее. Это моя первая женщина.
— А вторая?
— А гитару я сдуру оставил в Туоне. Дал поиграть одному обормоту. Теперь приходиться стараться на тринадцати струнах.
— Значит, девушки у тебя нет?
— Как это нет? Отличная девушка. Красотка!
— Хочешь ее порадовать?
— Хочу порадовать тебя.
Он послушно вымыл над тазиком руки. Она поливала ему из кувшина. Пальцы у него были тонкие и длинные — музыкальные.
Потом она развернула его к себе.
— Какой же ты высоченный. Трудно, наверно, пристраиваться к девушкам.
— Да не особо. — Он наклонился, демонстрируя, что ему вовсе нетрудно, а заодно чтобы ее поцеловать.
— Не спеши. — Она положила руку ему на губы. — Начнем с груди. Тебя не надо учить медленно приспускать с плеча блузку. Ты умеешь.
Он послушно опустил с ее плеч обе лямочки, и блуза сама скользнула с большой, полной груди.
— Молодец! Теперь возьми грудь смелее, слегка сожми снизу. Вот так. — Она взяла его руку и показала, как нужно сжать. — А потом целуй... О-о-о! Да, так даме понравится. Можешь даже слегка прикусить. Очень осторожно. И чуть сильнее! Распутная же дева, да ты юный гений!
— Слушай, — он поднял лицо от ее груди, — а этот господин точно придет в пять? Потому что я бы успел и за десять минут.
— Ты же хотел учиться, а не трахаться?
— Одно другому не мешает. — Он весело улыбался.
— Мешает. Хочешь стать профессионалом — слушай, что тебе говорят профессионалы. Не давай члену взять верх над своим даром. Думай о том, чего хочет женщина. Она хочет, чтобы ты сжал грудь и не отпускал.
И он стал слушать. А она его учить.
Он ходил к ней пару раз в неделю. Исправно носил цветы. Иногда спал в ее мягкой постели. Она его баловала бесплатными услугами, проходившими у остальных по самым дорогим ценам. И еще с ней можно было поговорить. Не как с Ричкой — только о сексе. А обо всем. Она интересно рассказывала. Работала она давно, и у нее накопилось много историй. Одна увлекательнее другой. Он рассказывал ей об университете, о брате, о детстве в долине, о своих хулиганствах. О книгах и музыке. В итоге они подружились.
Она была совершенно уверена в его даре. Мальчик играючи осваивал такие тонкости искусства любви, которые некоторые джентльмены не постигали и за долгие годы тренировок. Он старался отрабатывать ее уроки. Ублажал ее с радостью.
— Твоя девушка должна быть довольна! — падая на подушки, восклицала она.
— Она довольна, — улыбался он и переводил разговор на другую тему.
Она звала его Пастушкой. Он ее — Мадам и на «ты».
Из умелых рук Мадам Эрик вылетал вдохновенный, вихрем носил за собой радость и счастье. Город он исходил вдоль и поперек, изучил все кабаки и трактиры, и славу себе сыскал пением и врожденным актерским мастерством. Выплескивал себя на всех окружающих без разбора. Из-за его непосредственной искренности никто будто и не завидовал его успеху.
На него засматривались даже почтенные дамы, ему кидали монеты, ему аплодировали.
Ему писалось так, как никогда прежде. Раз уж у него появилось столько разнообразных слушателей.
Сидя на крыше Башни алъерьских королей или высоко на горе Спасения – он любил высоту, – Эрик писал стихи и песни. Остренькое писалось быстрее и лучше оплачивалось. Но когда он вспоминал об Итте, то всякий раз трогал на плече шрам в форме морской ракушки, и тогда его брала в плен лирическая муза, и он писал что-то нежное, что-то на изломе чувств. Он понимал, что новому Эрику все равно ничего не исправить. Двигать Эмиля было нельзя, невозможно. И именно поэтому очень хотелось его подвинуть. Эрик разбирался с этим внутренним конфликтом простым юношеским способом — девушками, выпивкой и творчеством. Толстый блокнот, который он хранил у Рички под умывальником, чтобы не потерять, и чтобы никто, даже Ричка, не мог прочитать то, что там написано, пополнялся все новыми и новыми стихотворениями. Это были не памфлеты и не песенки про короля. Это была настоящая высокая поэзия.