Он и впрямь был очень удачливым парнем. Девушки клеились к нему сами. Эти городские, не то что университетские, не чурались позалипать по углам с красивым музыкантом, отчего у Эрика порой случались проблемы с их кавалерами. Не крупные, и даже по-своему героические.
Он рассказывал о своих подвигах Мадам, и они вместе смеялись.
— Что это такое, Мадам? — спросил он однажды, когда стянул с нее панталоны и увидел красные, длинные как змеи следы на ягодицах. Кровь немного подсохла. Но Эрик оторопел так, что враз потерял боевую форму. — Ты что, с дерева свалилась? Что это? И тут! — Он поднял пеньюар выше и увидел такие же свежие длинные раны на спине.
— Нет, милый, не с дерева. — Она села на кровати, улыбнулась его наивности и поцеловала в висок.
— Погоди! Стоп игра. Что это такое? Откуда? В понедельник не было! Что стряслось?!
— В понедельник не было, в четверг есть, — равнодушно ответила она. — Тебя не заводят раны?
— Не-е-ет. Конечно, нет! А что, кого-то заводят?
— Бывает. Во вторник вернулся из путешествия мой старый клиент. Господин Брешер. Он очень соскучился. Так что следы от плети теперь будут часто. Привыкай.
Он застегнул штаны, сел на край кровати и затих, уставившись в угол, соображая, в какую часть души уложить это новое знание. Эрику казалось, что он все прочитал о сексе, что ничем таким особенным его уже не удивишь. А вот на тебе. Плеть...
Его юному неопытному уму, взращенному, в основном, книгами, и невдомек было, что падшие женщины вовсе не прекрасные феи, владеющие искусством обольщения. Плотская любовь представлялась Эрику хулиганскими пьесами Прандта, чувственностью высокой поэзии, где все так или иначе происходит по любви и взаимному влечению. Женщины казались ему совершенными созданиями, в коих и наслаждение, и покой, и ласка. Если женщина что-то говорит — она знает. Как знают матери или книги. Как знает природа. Мужчины представлялись Эрику защитниками женщин, не иначе.
Если женщина любит мужчину — значит, он достойный человек. Но если мужчина не бережет, не боготворит женщину — он мразь, попирающая высшие ценности мироздания. Да, мужчинам положено иметь недостатки. Но не по отношению к прекрасному полу. Ударить женщину недопустимо. Так ему казалось в его пятнадцать.
И если бы кто сказал Эрику, что тогда, в парке Туона, он обидел Итту, он бы очень удивился, оскорбился и вознегодовал. Ведь он и не думал ее обижать, напротив, он был в нее горячо влюблен и хотел подарить свою любовь.
— Я его убью! — проговорил он.
Мадам рассмеялась. Так наигранно и громко, что Эрик вздрогнул. Оглянулся. Лицо ее не было веселым. Синие, слегка отекшие от бессонной ночи глаза смотрели с грустью и строгостью, с такой отстраненностью, что Эрик впервые подумал, сколько же ей лет, и как так получилось, что она — куртизанка.
— Тебя посадят, Пастушка. — Мадам моргнула, и тушь с ее ресниц отпечаталась точками под глазами. — И всего-то. А у меня не будет больше счета в банке. Не думаешь же ты, что мне вечно будет тридцать четыре. Еще лет восемь – и никто не заплатит за меня ни гроша. Нужно откладывать деньги сейчас, милый. А извращенец хорошо платит.
— И что, так и будешь терпеть? Восемь лет? Терпеть это?! — Он показал пальцем на ее широкие ягодицы, потом обвел взглядом всю комнату, точно впервые увидел: помпезные задернутые шторы, вычурный канделябр у изголовья кровати. Туалетный столик на кривых ножках, а на нем керамический кувшин для воды, расписанный розовыми цветочками.
Он пытался внять, принять несправедливость ее ситуации. У него не получалось. Он почесал макушку, потом шмыгнул носом и обнял свою Мадам. Погладил по голове, как маленькую. А потом хлопнул себя по коленям.