Впрочем, флирт с Лозиной ничем не закончился. У нее оказался в наличии жених, так что Эрик и успел разве что слегка помять ее во время танца. Такие танцы, как в «Трубочисте», танцами и назвать было нельзя. Лихие пляски пьяных дикарей. Без стеснения и прочих условностей. С задиранием прилюдно юбок и блевотиной под ботинками. Эрик был рад, что Эмиль его не видит. Он отдыхал от брата, с пониманием, что это ненадолго. От силы две недели, потом три, потом еще одну. Ему нравилась эта изнанка жизни. В которой все было на инстинктах, на удали, на прожигании времени.
Именно это, граничащее с отвратительным, подчеркивало в нем поэта, смотрящего на все со стороны и выискивающего бриллианты в свином помете.
Оглобля Мэри как раз и была таким бриллиантом.
Сильная, высокомерная, кожа да кости, шрам на лице, не уродливый, но говорящий, что у нее есть история жизни, которой ведьмы с две она с кем поделится. И рост. Рост был внушительный для любого обладателя штанов и всего, что к штанам прилагается.
Поэтому Эрик был готов расстаться со вторым полтинником, лишь бы только улучить момент, чтобы подойти к стойке и глянуть Оглобле в пустое, совершенно пустое декольте. Авось чего разглядит.
— Ну что, ребенок? — Она не улыбнулась ему, а только по обыкновению воткнула руки в боки и выпятила плоскую грудь. — Всем сиськи пообгрызал? Мои не хочешь попробовать?
В этом «пообгрызал» Эрик услышал такое дикое, такое первородное возбуждение, что аж скулы свело. Вызов ее, шуточный, наглый, унизительный, выбил из него последние правила приличия, как удар кулаком под дых. Когда заходишься воздухом и не можешь вздохнуть. Раз, два, три.
На счет три Эрик выпрямил спину и ухмыльнулся.
— Что смотришь? — Презрительная улыбка скользнула по узкому, угрюмому лицу. — Слабо тебе?
Это был нокаут. Тот, который Мэри давно для него готовила, подтрунивая над ним целый месяц, игнорируя его игру, его танцы, его выступления, просто игнорируя, уходя на кухню, гремя посудой, размахивая шваброй спиной к нему, так, что поэт видел только ее плоский, но вполне широкий зад.
Нокаут был приготовлен. Отрепетирован. Презрение к его таланту, только потому, что он юн. И очень высок. Почти с нее ростом.
Кровь хлынула Эрику в лицо, и тотчас устремилась вниз, куда и положено.
Он встрепенулся, как зверь при виде дразнящей его самки, мгновенно обогнул стойку и прямо у всех на глазах схватил Оглоблю за подбородок и поцеловал. Губы у нее были тонкие, но нежные, мягкие и на вкус отдавали сладкой мятной настойкой.
Мэри дернула длинными руками, но не ударила. Не вырвалась. Она приняла поцелуй, никак не сопротивляясь, ничего не предпринимая, ни хорошего, ни дурного. «Трубочист» аплодировал и улюлюкал. Слышались возгласы одобрения, хлопки.
Эрик отпустил Мэри, вернулся на свое место у стойки и, выложив последний полтинник, сказал, демонстративно утирая губы:
— Две пинты пива, госпожа.
— Сучий сын, — прошипела Оглобля Мэри и начала разливать пиво из бочки в кружки. Эрик заметил, что ее тонкие пальцы слегка дрожат.
Он просидел в «Трубочисте» до последнего посетителя. Дождался, пока пьяного бедолагу Зарека выгонят взашей. Сидел и ждал. Она смотрела на него только боковым зрением, не иначе.
Когда кабак опустел и хозяин отправился к себе, велев Эрику выметаться, а Мэри — домыть все и закрыть двери, Оглобля ушла на кухню, словно Эрика и не было тут вовсе. Пустое место. Сучий сын. Ну-ну. А пальцы-то дрожали.
Эрик дождался, когда Мэри перестанет греметь тазом с горячей водой, в котором она мыла посуду, встал и направился на кухню.
Они не сказали друг другу ни слова. Она сделала вид, что против и даже схватила нож. Эрик мягко забрал его у нее из рук. Обнял за талию. Ее лицо находилось выше привычного, плечи выше привычного. Все было иначе. От этого обстоятельства Эрик возбудился уже не просто как зверь, а как молодой волк, ухвативший крупную добычу. Три застежки. Он спустил ее платье с плеч. И маленькие, твердые соски, почти без груди, лишь намек на окружности, предстали перед ним.
Таких он никогда не видел. Да и много ли он видел? Юные груди Итты, круглые булочки Рички и шикарные мягкие дыни Мадам. Ну, а остальное вскользь, по мелочи. Ему нравились груди побольше, их можно было гладить, мять, играть ими как самыми чудесными мячами в мире. Эти можно было только грызть.
Что он и сделал. Вгрызся в них грубо, почувствовал на языке твердый шарик соска. Мэри выгнулась навстречу. Запрокинула голову. Она не обнимала, не трогала Эрика, но и не мешала ему.
И от этого он завелся еще яростнее. По полной почувствовал свободу, грубо перевернул на живот Оглоблю Мэри, уложил на стол. Тогда она дернулась. Махнула руками, но только один раз. Ложки, вилки, поварешки полетели на пол. Разбилась тарелка. Вторая.