— Парни! Покорно прошу меня извинить. — Эрик встал и, слегка шатаясь, раскланялся перед публикой. — Срочные личные дела. Кхе-кхе. Дама требует аудиенции. Я не в силах этому воспротивиться!
— Скотина... — прошипела Ричка так, что ее услышал только Эрик.
Он зачехлил лютню и вышел на улицу. Жизнь по-прежнему была прекрасна. Благодаря пиву, солнцу и музыке. Мешал только странный, противный, прежде не испытанный стыд.
Они пошли прочь с площади Солнца, по аллее Роз, оба пунцовые, одна — злющая и несчастная, а другой — молча крутящийся, точно вошь на гребешке.
— Бордель — это отвратительно, Эрик Травинский, — теперь Ричка говорила громко. — Ты же нищий студент! Откуда у тебя деньги на шлюх? И зачем? Зачем?!
— Пойдем в «Сестру Куки», а? — невпопад предложил Эрик. — Куплю тебе клубничный коктейль... — Сообразив, что «клубничный» в разрезе ситуации звучит пошло и даже с издевкой, Эрик тяжело вздохнул и с отчаянием добавил: — Чего ты начинаешь? Так было хорошо все!
— Все хорошо? Ну еще бы! Сколько тебе вообще нужно? А, бывший девственник? Сколько тебе нужно раз в день, я спрашиваю!
— Дело не в «раз»... — Эрик грустно бросил взгляд вдаль, а потом, зацепившись им за какую-то юбку, непроизвольно повернул голову вслед проходящей девушке. — Дело в меню. Вот представь: есть одну и ту же кашу шесть раз в день или выбирать по прейскуранту то одно, то другое, но трижды.
— Так я теперь каша! — Ричка аж остановилась от возмущения.
— Да ты что?! — Эрик воздел руки к небу. — Нет, конечно! Ты — любимое блюдо! — Он попытался обнять девушку за талию, но она больно шлепнула его по руке.
— Ага! Утренняя яичница или вечерний пудинг. Как повезет...
– Ты самый прекрасный пудинг в мире! Ты так мне нравишься, что я готов заняться любовью с тобой прямо сейчас, здесь, у памятника королю Грегори. На виду у всех. Чтобы все видели...
— Эрик! Ты! Ты! — Она негодующе взглянула на него и не договорила.
Он дернул ее за руку, повлек к себе и обнял, чуть-чуть применив силу.
— Ричка. Я сдаюсь. У меня не получается ничего объяснить. Я пьян. Я тебя люблю очень. Но я такой, какой есть.
— Да уж. Ты — Эрик Травинский... — сердито вздохнула Ричка. — Этого у тебя не отнять!
Его объятия подействовали на нее как смирительная рубашка. Вроде бы хотелось вырываться и биться, лупить его по голым плечам, но зачем, когда стало так хорошо и спокойно. А если вырваться, то он может и уйти. Насовсем...
— Ну вот видишь, — просиял Эрик, радуясь, что ему наконец-то удалось найти подходящие слова и, возможно, эта пытка ревностью кончится. — Какая ты умница! Сама все понимаешь. Пойдем, куплю тебе коктейль. А ты мне пива.
— Хватит тебе пива... — Поджав губы, она придирчиво оглядела его, словно он был ее непослушной собственностью, которой попользовались другие, и теперь она оценивала, хорошо ли за ним присматривали. — Ты что, потерял рубашку?
— Не, — беспечно ответил Эрик. — Оставил кое-где. Постирать.
Ричка стиснула зубы и не разрешила себе заплакать. Его глупая искренность очаровывала ее и разбивала ей сердце. Он такой, какой есть. Да. Сама виновата. Нельзя было в него влюбляться.
Они вышли на набережную, где у пристани стояли лодки, а перед парапетом высился памятник королю Грегори.
— Ну, хочешь! — Эрик развернулся и стал идти задом наперед, размахивая руками. — Хочешь, я спою тебе песню?
— Ты уже спел. В кабаке.
— Нет, эту ты не слышала. Эта песня посвящается тебе... Она... из особой тетради. Пою?
Он вскочил на пьедестал памятника, забрался повыше, так, что оказался у самых ног каменного короля, расчехлил лютню и выкинул чехол. Потом залихватски махнул прилично отросшим за два месяца чубом и положил руку на струны. Без всякого сомнения, лютня была его любимой подругой, которая видела его насквозь и не просила верности. Поэтому он оставался ей верен.
Что ты, милая, грустна?
Или жизнью смущена?
Гнев нахмуренных бровей
Не к лицу красе твоей.
Не любовью ты больна,
Нет, ты сердцем холодна.
Ведь любовь — печаль в слезах,
Смех, иль ямки на щеках,
Или склон ресницы томной —
Ей противен холод темный.
Будь же светлой, как была,
Всем по-прежнему мила.
Хочешь верности покорной —
Улыбайся, хоть притворно.
Суждено ль и в грустный час
Прятать прелесть этих глаз?
Что ни скажешь — все напрасно,
Их лучей игра прекрасна.
Губы нежные таят
Не одной насмешки яд.
Так, в советах беспристрастных