— Пожалуй... — Эрик почесал макушку, живо представив веселое путешествие на мешках, с лютней и возможной наградой в денежном эквиваленте. — Пожалуй, да... Никак нельзя.
— И в Туоне надо будет отработать отвлекающим, — елейно вставил Божко. — Спеть, сплясать. Пока мы обустраиваем...
— Понял, понял, понял. На славе моей решили выехать... разумно, разумно...
— Можно и так сказать, — серьезно согласился Кленц. — Но слава — штука призрачная. А денежки — вполне ощутимая. Так ты с нами?
— Почему бы не прокатиться? — нарочно равнодушно сказал Эрик. — Так-то у меня каникулы. Хотя дела тут, конечно, тоже имеются. Тем более карнавал...
— Мы туда и обратно. На денек буквально. Одна нога здесь, другая там. Золотой... два... и некоторая часть содержимого твоя. Идет?
Эрик чуть-чуть не выдал торжествующую улыбку, но вовремя спохватился, расставил пошире ноги, деловито расправил на загорелом плече ремень музыкального инструмента:
— И? Когда выдвигаемся?
— Да вот, — сказал Кленц, качнув в подтверждение сделки острым петушиным клювом. — Вот буквально сию минуту. Чего тянуть?
Эрик оглядел петухов, подумал о мешках, Туоне, оставленной там гитаре, о возможном приключении и о Ричке, разговор с которой весьма разумно было бы отложить до времен, когда она оттает и забудет его всевозможные вины, помня только лучшее, сладкое и прекрасное и скорбя об утрате оного.
— Ну, ладно... — пожал он плечами. — Но сначала я отнесу Аполлодору его ненаглядную политичку. Ждите.
— Мутный он какой-то, — глядя в гордую спину музыканта, сказал Жижка. — Зачем ты его позвал?
— По стратегическим соображениям, — уверенно ответил Кленц. — Как ты можешь его не знать? Это же Пастушка. Легенда. Эрик Травинский. Он весь год в Туоне зажигал как мог, а теперь два месяца тут, и вся столица уже о нем трезвонит.
— А что в нем такого особенного? — ревниво спросил круглобокий Жижка. — Длинный, тощий малолетка...
— Харизма, — уверенно вставил Божко. — Где он появляется, там у людей карманы режут почти в открытую, потому что все наблюдают только за ним.
— Хм, — удивленно ухмыльнулся Жижка. — Надо же, какой полезный юноша...
— То-то и оно, — заметил Кленц. — Очень полезный!
Он забрался в фургон и довольно там прокукарекал.
Эрику грезился Туон, залитый карамельным солнцем, розовые корпуса, уютно поблескивающие окнами, зеленые поля, полные умильных коровок, козочек и прекрасных девушек, чистые парки, свежевыкрашенные скамейки, усыпанные желтым песочком дорожки. Грезился парящий над учебным корпусом воздушный кьяк. И интересная в своей неприступности, строгая библиотекарша Ализе, но это уже ближе к пробуждению.
Ногам его было тепло и мягко, а спине холодно и колко. Он лежал в повозке на разваленных книгах, и учебники по биологии мстительно кололи его в лопатки. Ноги его покоились на откормленных животах аспирантов-петухов. Повозку мотало, красные гильдийцы лежали в отключке. Этому Эрик совсем не удивлялся, а почему-то удивлялся тому, что парни упрямо остаются в петушиных масках-личинах, и тому, что в острых клювах этих личин торчат веточки ароматических трав.
«Символично, конечно, — подумал Эрик. — Не опаснее, чем расхаживать по городу с политичкой под мышкой. Смело... смело...»
Он потянулся всем телом, вдавил ноги в животы людей-петухов, этим, впрочем, совершенно не вернув их к жизни.
На козлах кто-то запел:
Ты будешь главным петухом,
Летать ты будешь над морями,
Сорить письмАми и деньгАми,
И станешь каждому знаком...
«Какой-то барахлецкий у них товар, — подумал Эрик. — И песни дурацкие».
До тошноты не хотелось больше играть это бездарное представление. Заработать золотой можно и его памфлетами. В них, по крайней мере, больше трех аккордов, и присутствует хоть крошечный лучик мысли в словах. Сразу, конечно, заработать золотой не получится, но за неделю-другую... Если не бухать... и начать вести скромный образ жизни рабочего человека. От этих мыслей тоже стало тошно. Даже при его славе и доброй удаче, чтобы отложить золотой, надо не только не бухать, но и не есть всю неделю... Так что хочешь не хочешь, придется снова музицировать, доработать эту поездку и впредь думать, с кем связываться.
Верная лютня спала под боком. Он разбудил ее ласково, даже эротично, словно извиняясь за бездарное бесчинство, которое им обоим приходится совершать. Он тронул струны, но они почему-то прозвучали отвратительно, и даже мерзко, так, будто кто-то открыл крышку рояля и ударил по натянутым струнам шваброй или даже кнутом. Эрик скривился.