Сидящего на козлах эта какофония нисколько не смутила. Услышав звуки, он отозвался очередным петушиным куплетом. Других тем у людей-петухов не водилось.
Ты будешь главным петухом
И петухохотать в туманах,
Клевать бабло из всех карманов
И будешь каждому знаком…
Новая попытка подобрать аккорды к этому несуразному вздору тоже кончилась поражением.
Верная подруга голодных игр не шла на сделку с совестью и не желала подыгрывать.
— Лютня не строит, — пожаловался Эрик. — Что-то с ней случилось за ночь...
Что-то отпадает,
что-то прорастает,
не печалься, пастушок,
так оно бывает,
— нараспев ответил кучер-рифмач.
«Жижка». — Эрик бессильно откинулся навзничь, и биология снова впилась ему в спину.
Он и раньше презирал петухов. Безобразно безвкусные, отвратительно немузыкальные, они норовили влезть в драку без всякого повода. Как ценителю тонких забав, Эрику претила такая прямолинейная тупость.
Теперь презрение к этим крикливым и безвкусным птицам выросло в отвращение, и, больше того, в прямо-таки лютую ненависть. Хватило двух дней и двух ночей...
Едва повозка тронулась от типографии, Эрику выдали маску с клювом и гребешком, сообщив важное условие гильдии — не снимать ее до конца договора.
Поначалу Эрик надел маску, не задумываясь, как надевал любые другие маски — исключительно ради веселья. Но эта ведьмова петушиная личина оказалась такой тяжелой и душной, что кудри под ней враз вспотели, клюв натер нос, и невозможно было нормально ни дышать, ни петь, ни улыбаться.
— Что за идиотское правило? — спросил Эрик новых знакомых.
— Правило гильдии, — пугающе серьезно сообщили ему. — Да ты не парься, артист. Играй. Сейчас выедем за ворота и вскроем мешочек-то. Не переживай.
После вскрытия мешка стало немного легче и дышать, и петь. Эрик поначалу развеселился, припал к лютне и принялся честно отрабатывать золотой.
Достаточно скоро стало ясно, что Жижка совершенно лишен слуха, а Божко жутко шепелявит. Кленц пел неплохо, но пел, шутил и говорил исключительно о петухах. Эрик сник.
От избытка петушиной темы маска снова отяжелела, а окружающие звуки стали такими ясными и громкими, что любая какофония, в особенности пение Жижки, приносила Эрику мучительную, почти физическую боль.
В мешке не убывало, но на самом деле убывало. Эрик чуял каждую щепоть, попадающую в трубку Божко и воспламеняющуюся там с потрескиванием, которое сам Божко сравнивал с поклевыванием зернышек из стальной плошки.
— Мы ведь с тобой еще совсем не говорили о политике, — вечером первого дня спохватился Кленц. — А надо бы. Если ты всерьез собираешься стать петухом. Ты бы чего-нибудь сказал умного, а мы бы в блокнот записали.
Эрик закатил глаза и едва удержался, чтобы не хмыкнуть в голос.
— Да я, собственно, еще пока в раздумьях, судари мои...
— Не затягивай, — веско и строго посоветовал Кленц. — Набор закроют — и ку-ку. А ведь могло бы быть и кукареку!
— Учту. — Эрик опустил голову, пряча широкую ухмылку под петушиной маской.
Так и ехали...
С козел снова донесся фальшивый тенор Жижки:
Колечки, кудряшки, зады, сиселя,
Расти, колосися, родная земля!
Курлымо, курлымо, курлымо, ку-ку,
Родная планета, ку-ку-ку-ре-ку!
Почувствовав новый приступ эстетической тошноты, Эрик высунул голову в окно, чтобы либо продышаться, либо проблеваться.
Реальный Туон, пасмурный, будничный, продуваемый приятным прохладным ветром, предстал перед ним. Туон не двигался и не смещался, карета стояла возле библиотечного корпуса. Ни полей, ни коровок, ни молоденьких девушек.
— Прибыли! — Жижка скатился с козел на дорогу. — Ко-ко!
Бесчувственные тела красных гильдийцев зашевелились, закукарекали и особенно резво для их прежнего состояния выбрались из повозки.
Кленц, Божко и Жижка выглядели совершенными петухами.
На всех троих были идиотские костюмы — желтые, бесформенные, с рукавов которых обильно свисали алые перья, а на задах торчали разноцветные хвосты. Божко и Кленц слегка покачивались от избытка света и кислорода и, не торопясь, помахивали крыльями.
– Ать-два, ать-два! — скомандовал Жижка.
— Придурки! — заржал Эрик.
— Сам такой! — ощетинился перьями Жижка. — Вылезай, артист. Цирк прибыл, шатры распахнулись.
Эрик обреченно взял онемевшую лютню в левое крыло, завалившуюся между мешками трубку — в правое, и решительно шагнул к выходу. А шагнув, понял, что его красивые, длинные и кривые ноги — желтые.