Ализе, определенно, была дама незаурядная. Из разряда тихих книжных мышек, у которых и в душе, и в декольте прятались весьма привлекательные предложения. Он всегда от нее млел совершенно необычным образом. Не мужским и даже не мальчишеским, а каким-то ребяческим млением. Как млеют от женщин десятилетние мальчики, не знающие еще ни о чем таком, и не чувствующие за этим обожанием ничего больше, чем просто сладкая патока на сердце.
В эту встречу, впоследствии обозначенную участниками событий, как Час Петуха, Ализе увиделась Эрику куклой. Местами мягкой, диванной, местами фарфоровой. Но куклой. И ему искренне и совершенно простодушно захотелось сделать с ней то, что всегда хочется сделать с куклами, а именно — раздеть.
— Библиотека не работает. Прием товара! — сказала Ализе и пристально оглядела необычного гостя.
— Я как раз по этому вопросу, мадам. Позвольте ручку. — Эрик-петух склонился, поймал фарфоровую ручку и ткнулся в нее клювом. — Куда прикажете складывать э-э-э... м-м-м... товар?
— Идемте, я покажу. У вас маскарад?
— У нас ад, — следуя за дамой, парировал Эрик.
Они спустились на пролет ниже, в книгохранилище. Ализе открыла двери ключом, но не впустила юного петуха. Встала на пороге, строго хлопая водянистыми глазами стареющей принцессы.
— Я тебя знаю? Голос знаком и... рост... да, уникальная сборка... Ты тот, кто весь год, каждый день после занятий сидит у окна с книгой. Тот, кто прочитал почти оба шкафа по истории и тот, кто записывается в зал артефактов сразу, едва отбудет там день. Неудивительно, что именно тебя прислали с книгами посередине лета. Сейчас вспомню... Травинский! Симпатичная такая фамилия. И вообще... сними маску... ты же красивый!
— Да мадам, я Травинский. И я красивый. Но маска, увы, не снимается... Я бы рад. Рад бы ее снять. Но...
— Хитрюга. — Ализе чуть поджала красные губы. — Ну ладно. Сюда носи книги... я буду ждать здесь.
«Ну ты подумай! — Эрик почувствовал укол ровнехонько под хвостом. — Какова библиотечная курочка!»
Он знал ее и общался с ней весь учебный год, умел смотреть ей в глаза взглядом ручного щенка с теплым носиком и шелковыми ушами. А она, подлюка, запомнила не его, а Эмиля. Словно даже не потрудилась понять по записям, что их двое, и общего у них — только расцветка оперения. Да и то... Ну и пусть думает, что он Эмиль. Даже смешно. Даже забавно!
— А хотите немного полетать, мадам Ализе? — щедро предложил Эрик-петух. — Книги ведь могут и подождать. Книгам все равно. А мы не вправе упустить такой момент...
Ализе сделала шаг, впуская юношу в книгохранилище.
Слегка махнув крыльями, Эрик подхватил даму на руки. Она оказалась тяжелая. Такая маленькая и такая тяжелая. Ясное дело — фарфор.
«Экая курочка... юбочка, блузочка», — подумалось ему.
Ее короткие теплые ручки были не против оказаться заломленными за спину, а шея и ниже — быть исклеванными судьбоносным клювом.
Мягкий диван из книжных стопок. Старые газеты. Это был очень старинный, умный диван. Как раз такой, чтобы на нем устроиться.
Весь учебный год библиотекарша Ализе с интересом поглядывала на этого высокого красивого мальчика, что сидел у окна осенью, зимой и весной. Ее фантазия, конечно, никак не целилась на петушиный облик и натиск, скорее на робкие соития между стеллажами со стеснительным, но охваченным страстью и не устоявшим перед ее красотой умным и воспитанным студентом. Реальность предложила ей совершенно сюрреалистичный сюжет. Но она не имела ничего против «Похождений маркиза де Сада».
Во всем ее теле появилась приятная гуттаперчевость, управляемость, кукольные глазки закатились, кукольные ножки подогнулись, спинка выгнулась навстречу неизбежному визиту юноши в петушином костюме.
Кокоча и шурша, человек-петух перевернул даму лицом к потолку, снял с нее очки, вытащил шпильки, растрепал волосы, изучил закатившиеся глазки и принялся ее раздевать, откусывая клювом по пуговичке.
Дама сбивчиво дышала и подставляла грудь. Дама прижималась к юноше и просила ласки. И, видит Солнце, она все бы получила сполна. В какой-нибудь другой день. Не сегодня. Эрик отчаянно сбивался с привычной учебной программы, полученной в классе куртизанки Виолы. Все шло ужасно. Его новое птичье нутро противилось телячьим нежностям, а главная жила Эрика Травинского, талантливого поэта и музыканта, столичной Пастушки и отличного ловеласа, позорно и досадно не реагировала на происходящее.
Он чуял в себе совсем незнакомые желания. Ему хотелось трепать ей юбки, тянуть за волосы, мять, топтать ногами и клевать нежную плоть до крови... Никогда прежде, будь проклят тот садист Брешер, Эрику не хотелось таких ужасных вещей.