– Я… – дрожа и телом, и голосом, созналась Ализе. – Он… книги… он приличный… юноша…
– КУКАРЕКУ! – обрушился приличный юноша на проректора, нанося ему удары клювом прямо в лицо. Прямо в его холеное, ладное, не по заслугам спокойное, явно склонное к умеренному добродушию лицо. Такое лицо кого угодно выбесит. Словно за его владельцем не водилось ровным счетом никакого греха, и никакого низкого вероломства в отношении добросердечных жриц любви и их роскошных спин и задов...
Отступление проректора не было беспорядочным и неловким. Он достаточно споро уходил от разящего клюва, царапающих лап и хлестких крыльев. В его движениях виделась некоторая опытность в этих делах. Да такая, что голубушка Ализе как-то по-иному посмотрела на новое начальство и поймала себя на мысли о том, что никак не может определиться, за кого из мужчин ей болеть. Впрочем, она была несколько не в себе, и подобная неопределенность была ей простительна.
Крыльями подталкивая соперника к книжным полкам, длинный тощий петух яростно наступал на проректора. Когти при этом мерзко клацали по паркету. Клац-клац-клац.
Впрочем, Брешер отступал недолго. Улучив правильное мгновение, он сделал резкий выпад и провел неприятный апперкот прямо Эрику под клюв. Бамц!
Эрик завалился спиной на стеллаж, уронил его на соседний стеллаж, а тот в свою очередь упал на следующий стеллаж. Книжный дождь обрушился на головы всем. От полученного удара голова петуха сделала восьмерку и вернулась в рабочее положение без какого-либо ущерба для его мыслительной деятельности. Это Эрику понравилось. Это могло очень пригодиться в последующих боестолкновениях. «Все же петушиная суть имеет некоторые плюсы!» – подумал он, наступая на проректора и угрожающе кокоча. Огромные его ноги с мощными когтями, высоко переступая, как бы ненароком метили в бестыжие глаза господина Брешера.
Петух взмахнул крыльями (благо в зале библиотеки было где развернуться), высоко прыгнул, толкнул проректора лапой в грудь. Тот отлетел в коридор и рухнул на стопки неразобранных учебников биологии, которые подлецы-петухи, прежде чем смыться, скинули там. Разящее туше клювом – и склизкий Брешер скатился по лестнице в подвал книгохранилища, откуда весьма резво запустил в широкую гордую петушиную грудь Эрика двухтомником Маркса, перевязанным кокетливым голубеньким бантиком.
Удар вышел мощный, как кулак мировой революции. Дыхание у Эрика перехватило... Нелепо согнувшийся пополам, человек-петух посмотрел между своих человеко-петуховых коленей точно в пол, не понимая этой новой петушино-человеческой механики. Пока Эрик заново учился дышать, проректор, красный от злости, с ободранными усами и лопнувшими подтяжками, вернулся, сграбастал студента за шкирку, повлек к стене, поднял его на судорожно гнущиеся теперь уже в обратную сторону ноги, слегка уравновесил и начал бить. Короткими жестокими хуками ниже линии вполне человеческих ребер.
Здесь, в коридоре, среди ненавистной биологии, Брешера было не одолеть. Эрику негде было подпрыгнуть и встать на широкое петушиное крыло, негде размахнуться клювом, негде прогрохотать гордое кукареку... Здесь, неподалеку от умного дивана петушиной страсти, происходило бесславное поражение героя.
Вращаясь, как морская звезда с комплекцией франтоватого крота-атлета, Алоиз Брешер до полубеспамятства истолкал Эрика, потом сел ему на грудь и прописал несколько прямых, почти неощутимых, но до помрачения обидных ударов.
Рук у человека-петуха больше не было. Вместо рук у Эрика теперь были беспомощно распростертые по полу крылья.
Устав и пресытившись, господин проректор встал, распахнул двери и, подхватив гордого человека-петуха, швырнул его клювом прямо на деревянный столбик библиотечного крыльца. Эрик сполз вниз.
– Ко... ко... ко... – оставалось сказать ему.
– Наше терпение лопнуло, Травинский! – запыханно прокричал проректор из дверей. – Только попробуй еще сюда явиться!!!
– О нет, бордельный ты боксер… – сплюнул Эрик в сторону полуусатого господина. – Мы еще с тобой побеседуем! –Черный петушиный глаз Эрика при этом даже не моргнул.
Он поднялся, намереваясь вернуться в библиотеку, входные двери которой были распахнуты, словно пасть кровожадного рача. Но на крыльцо снова выскочил разъяренный, крепко потрепанный Брешер, держа в руках охотничий арбалет.
– Убирайся!
Что оставалось бедному петуху? Не дожидаясь, что ему выстрелят болтом в зад или хуже того – погонят хворостиной, Эрик злобно прокукарекал проклятие, а затем присел на петушиные лапы и дал деру подальше от Туона вообще, и от библиотеки в частности.
Вечерело. Стал накрапывать теплый летний дождик. Жижка, Божко и Кленц, в крайне расслабленных позах, каждый ухмыляясь в усы чему-то тайному своему, возвращались из Уздока на той же повозке к Северным воротам. Лютниста с ними больше не было, и некому было выстраивать в более-менее приличный звуковой ряд их суровый красногильдийский гимн. Ехали молча.