— А что с твоими ботинками?
— Был бой. — Эрик чиркнул спичкой и принялся возиться с чайником. — И бой был славный. Но ботинки пали смертью храбрых. Да что ботинки? Я, того, лютню профукал. И это прям беда.
Он достал из буфета бумажный пакет с заваркой и две чистые чашки, высыпал в каждую по большой чайной ложке.
— Эм говорит, температура кипения воды типа соточка. А Тиг говорит, нельзя заваривать кипящей, надо остудить. Иначе все волшебство сварится, и чай — не чай.
Вдова слушала, и мягкая улыбка не сходила с ее яркого, слегка грустного лица.
Они пили чай молча, как давние друзья, которые и без слов все понимают: у каждого своя тайна, и тайнам не суждено прозвучать вслух. От этой недосказанности в воздухе дрожало приятное напряжение. Два одиноких путника оказались ночью в чужих апартаментах, чтобы отдохнуть и зализать раны, а наутро продолжить путь и больше никогда не свидеться или — очень нескоро и совсем в других ролях.
Она следила за его руками, за живым, подвижным лицом, по которому можно было читать многое, кроме главного. Но и того, что она видела, было достаточно, чтобы впервые в жизни ей внезапно, остро и явно захотелось мужчину.
Даже на расстоянии она чувствовала, как от него тянутся дурманные запахи ванильного табака, пота странствий, юной горячей крови и дивный, особый запах кожи, уникальный, как отпечатки пальцев, как взгляд, как улыбка.
Чернокожая поставила чашку и подсела на диван. К нему.
— Знаешь, петухи омерзительно трахаются, — с улыбкой сказал он, обнимая ее за талию.
Она перенесла колено через его ногу, мягко обвила его голову руками. Втянула крупными ноздрями его запах.
— Ты пахнешь любовью, мальчик, — снимая с его плеча халат, сказала она. — Любовью вообще, понимаешь?
— Понимаю. — Он запустил пальцы в ее смоляные кудри, а потом осторожно и очень-очень нежно поцеловал большие губы. На вкус они тоже были как шоколадное пирожное.
— Пойдем к тебе. На моей кровати мужчины не спят... — шепнула она ему в ухо так бархатно и так мягко, точно захотела сразу отлюбить его голосом. И не ошиблась. Обычно мужчины не склонны любить ушами, но ей с первой попытки попался искушенный ценитель звуков.
Он послушно поднялся, и черная ведьма повела его в спальню. Там потянула за руку, буквально бросила под себя, прильнула и потекла по всему его длинному, тощему телу касаниями и поцелуями. Точно река, горячая от долгой жары и черная от смотрящегося в ее глубь ночного неба.
Он не понял, как так получилось. Его будто окунули в душистый бурливый бассейн с молоком. Струи-пальчики ласкали, пробирались под каждую его мышцу, и та немедленно расслаблялась, теряла вес, парила, снова обретала упругость и снова расслаблялась. Телу было мучительно приятно, всему, от больших пальцев ног до кончика носа. Покачивающаяся истома внутри, сладкое чувство в чреслах.
А потом теплое молоко схлынуло, и его перенесли на горячие угли.
Из ласковой кошки красавица враз превратились в черную могучую волчицу с сильными мышцами и белыми клыками. Теперь она сидела на нем, немного больно сжав коленями его ребра.
— Ты же не боишься испытать любовь южанки? — Колдовской, вкрадчивый голос точно накинул ему удавку на шею. — Немногим мужчинам дано!
— Я ничего не боюсь... — Он подумал, что нужно взять ее за руки, чтобы скинуть с себя, перехватить инициативу. Перевернуть ее, показать, кто здесь главный, отлюбить, не церемонясь, или, наоборот, показать высший класс изящного соития. Ее плотные, точно из черного мрамора высеченные груди оказались прямо у его лица. Он хотел их трогать, хотел гладить великолепную кожу — кофейную гладь с легкой рябью пор. Хотел, но не мог. Бассейн с молоком сделал его покладистым.
Ее пальцы крепко обняли его запястья, она больно нажала ногтями на какие-то точки под жилами, и его руки обмякли.
Нежный и острый язык скользнул по шее и лицу, забрался в ухо, рука вдовы нажала на точку между ребер, а потом... Потом он сильно закусил губу. До крови. Чтобы не застонать как девчонка. Чтобы не кончить сразу, чтобы не биться под ней как глупый карась на крючке. Чтобы продлить наслаждение.
Точно крупный комар в паутине черной паучихи, он готов был умереть под ней с радостью, только бы она не останавливалась. Только бы двигалась, потому что с каждым движением ее бедер его тело разрезала космическая волна удовольствия.
— Расслабься и наслаждайся, маленький большой мальчик, — шепнула она, склонившись к нему и слизнув с его губы кровь. — Сначала я отлюблю так, как принято у нашего народа. А потом вылижу как леденец каждую твою белую косточку...