Утром все в мире, до последней детали тонкого его устройства было Эрику любо.
Случилось такое вот чувство легкой души и абсолютной правильности каждого движения солнечного луча по покрывалу.
Без всякого сомнения, эту ночь он запомнит навсегда. Ночь, когда любил не он, а любили его, выкупали в страсти и нежности, как в том самом молоке, заваренном на диких травах. Каждая клеточка его кожи млела от поцелуев, живот — от избыточного удовлетворения, губы — от сладких укусов, а душа — от приятных, неприличных и ласковых слов. Так умеют любить только свободные, ничего не ждущие, не выставляющие за свою любовь никакую цену ни в деньгах, ни в обязательствах. Так умеют любить дикие аборигены, так любят дриады с их вечной жизнью и русалки с их никому не доступной природой, и так умеют любить те, кто любит первый и единственный раз по воле мгновенного порыва души и ни по какой другой причине...
Жара уже ступила в спальню через распахнутое окно. Ранняя, июльская, она накалила воздух сухой пряностью городского зноя, где запахи так остры и тягучи, что хочется чихать. Занавески не спасали от света, комната была желтая-прежелтая, а шелковая простынь горячая-прегорячая.
Эрик сладко потянулся и почувствовал в себе столько сил, сколько не чувствовал уже давно. Хочешь — беги, хочешь — пляши, хочешь — землю копай. И он бы, честное слово, в этот момент с радостью помахал тяпкой. Пора бы уже домой. Да. Пора. Но сначала надо вернуть лютню.
Он встал, буквально спружинил с ложа и вышел в коридор. Дверь в ее комнату была приоткрыта, кровать заправлена ровно, как по линейке. Ни одной ее вещи не попалось ему на глаза. Он оделся в свое грязное, напился воды из кувшина и на всякий случай решил оставить записку. Взял со столика в прихожей фальшивое письмо от отца Дроша, перевернул лист и написал веселым пляшущим почерком:
«Любовь южанки — это божественно!»
Хотел было нарисовать сердечко, но, посмеявшись над собой, просто поставил букву «Э».
Солнце выжгло газоны и листву, накалило мостовую, точно сковородку, надолго оставленную на углях. Но карнавал еще томился, медленно поджариваясь, и пах орехами и жженым сахаром.
Отыскав фонтан, Эрик перелез через бортик прямо в штанах и ботинках, напился, а заодно сунул под бьющую струю горячую голову.
«Начнем с «Клотильды», — решил он.
Хозяин питейного заведения, в котором Эрик своими памфлетами делал кассу не раз и не два, собирая народу столько, что воришкам палец сунуть некуда было, в долг давать отказался.
— Пива тебе могу поставить, малой. Да и то пей так, чтоб гвардейцы не видели. Завтра закрытие карнавала. Пьяных сегодня будет до ведьмы. В общем, быстрее пей и проваливай.
Эрик выпил холодного пива и отправился в «Куку». Там его помнили, любили, и там работала добросердечная дедушкина пассия. Но и там ему не повезло. В «Куке» сидели гвардейцы. Пили и гоготали. Гвардейцев было человек десять. Эрик оценил ситуацию, развернулся на каблуках и, чудом не наступив на кота с половиной хвоста, испарился прежде, чем его заметила воодушевленная грогом власть.
Далее он зашел к официантке «Слепого Тома», забрал у нее рубашку и даже немного потискал за кухонной ширмой, но в долг у нее просить не стал. И не стал просить в долг у Мадам, которую навестил по дороге из «Слепого Тома» в «Кювет». В «Кювете» его щедро накормили вчерашним супом и налили еще пива, наотрез отказавшись давать взаймы, да еще такую приличную сумму, как серебряный полтинник, необходимый на билет до Туона.
Зачем он вообще вернулся в столицу, Эрик себе ответить не мог. Хотя ради ночи с вдовой он вполне был готов еще раз пройти петуховый ад. Потому что без ада не бывает рая. Это он теперь хорошо усек. А заодно усек, что совать в рот неизвестную гадость из подозрительного пузырька он пока поостережется.
К вечеру он уже был сыт, пьян и по-прежнему нищ, как библиотечная крыса. То есть, без сомнения, духовно богат, но по сути — беспросветно беден.
Не на что было даже купить Ричке ее любимую булочку со взбитыми сливками. Не то что билет.
Он остановился перед витриной с красивыми шляпами, женскими и мужскими, дорогими и попроще, с перьями и яркими бляшками, с лентами и даже с цепочками. Шляпа бы ему не помешала. В такую жару. Вон та, светлая, легкая, с серебряным листочком клевера на боку. Как раз под его рубашку...
В стекле витрины отражался лохматый парень в красивой рубашке с прямым воротом, и эта рубашка ему чертовски шла. Продавать ее не хотелось. Купленная на последние, оставшиеся от стипендии гроши, льняная, приятная телу и, что главное, удивительным образом подошедшая ему по длине рукавов, спасенная от жутких розовых пятен маринованной свеклы доброй сиськастой официанткой из «Слепого Тома», рубашка была первой вещью, которую Эрик купил сам, на свои, заработанные учебой и творчеством.