— Кто тут малыши? — Чернявый оборванец вышел вперед, складывая на груди грязные ручонки. — Ставлю четвертной за кон.
Черноволосый постреленок с узким, хищным лицом и раскосыми глазами так сильно напоминал Итту, что вполне мог бы оказаться ее младшим братом.
Эрик бросил тачку и присел на корточки, чтобы быть вровень с пацаненком. Ну надо же как похож. Просто удивительно.
— Ну ладно, — ухмыльнулся он похожему на Итту оборвышу. — Чего б не сыграть? Бабки — отличная игра. Развивает глазомер, времямер и местомер, а также смысломер. Ага!
Может, он и выиграл бы, даже наверняка. Если бы оттянутые тачкой руки не так тряслись, если бы он не так устал и если бы думал не о выигрыше, а об игре. Ведь на самом деле отличная же игра...
Он продул вчистую оба кона черноволосому беспризорнику, продул все, что еще даже не получил за работу.
— Ты должен мне два четвертных, Пастушка, — довольным тоном сообщил наглый малец. — Столько платит пан Шафран за доставку. Тут недалеко. Идем, мы покажем.
Эрику ничего не оставалось, как подхватить тачку и в окружении ватаги гомонящих ребятишек, расчитывающих получить свой выигрыш, двинуться по улице.
Мрачный и злой как черт, он ломился в лавку долго и бесцеремонно.
Глухой пан Шафран оказался не одутловатым, отечным стариком со свисающими под глазами кожаными мешками, каким Эрик представлял его всю дорогу, а крепким мужчиной лет сорока. Светловолосым, бородатым, строгим и добросовестным. С первого взгляда на такого человека каждому ясно — с ним не шутят, его не обманывают, и жизнь он держит за причинное место не ради денег, но порядка для.
Оглядев парня, а заодно и ватагу пострелят, подсматривающих из-за угла, пан нахмурил белесые брови и крикнул вглубь лавки:
— Агашка, воды и соли! Рыбу привезли!
Потом он снова исчез в дверях и вернулся, но не с монетами, а с керосиновым фонарем.
— А ну идем! — Пан Шафран спустился с крыльца и пошел отворять скрипучую калитку в заборе. — Проигрался? Ну-ну. С этими лучше не связываться. Мастера своего дела. Да. Тут колесо, осторожнее. Не вихляй так.
Эрик оказался во внутреннем дворе лавки, заваленном всяким хламом так, что небольшая тачка с трудом прошла по тропе к середине двора, где у колодца толстая Агашка выливала воду из ведра в большую ржавую кадку.
— Сюда скидывай, — приказал Эрику пан, а сам ласково обратился к Агашке: — Агата, сердце мое, последи за лавкой. Шпана вьется. Облапошили городского на весь заработок.
Пани Агата ушла в дом, а Эрик молча стал перекидывать рыбу из тачки в кадку. Склизкие рыбьи тельца выскальзывали у него из рук, он доставал их на ощупь из черной травы, но рыба не давалась и выскальзывала снова и снова.
— Дай сюда! — не выдержал пан, оттеснил Эрика и ловко перевернул тачку так, что вся оставшаяся рыба перетекла в воду, где мгновенно всплыла кверху белым брюхом, толкаясь и кружась от движения воды.
— Что вы будете делать с тухлой рыбой? — отмывая в кадке руки от слизи и крови, спросил Эрик.
Пан поднес лампу к самому лицу Эрика:
— Повтори!
Эрик понял, что мужчина и вправду глухой и читает речь по губам. Эрик повторил, мужчина проследил движение его губ и ответил:
— Отмоем и присыплем солью. Это им, — пан кивнул куда-то в сторону запада, — тухлая. А здесь — обед и заодно ужин. Да и потом, рыба гниет с головы, знаешь? Вот головы поотрезаем ей, и дело с концом. Держи! — Хозяин протянул Эрику тесак и поставил лампу на стол. — Справишься, получишь еще четвертной. Только отмой ее хорошенько. А с бандой Четверга больше не связывайся. И без рубахи останешься. И без штанов.
Хозяин ушел, а Эрик принялся за работу. В темном дворе, при свете одной только керосиновой лампы он доставал из кадки по рыбине, укладывал ее на садовый стол и отчекрыживал голову. Голова летела в ведро, тушка — в таз с солью. Рыбы было много. Эрик решил не считать, просто делать, что требуется, не останавливаясь.
Он уже успел обработать больше половины, как вдруг между ног у него что-то шмыгнуло, тронув за штанину. От неожиданности Эрик дернулся, тесак соскользнул с рыбьей головы и резанул прямо по большому пальцу.
Эрик взвыл, оступился, и тогда черный кот с раздирающим всю Судринку воплем выскочил из-под его ботинка. Второй, рыжий, удирал с рыбьей головой в зубах.
— Ведьмовы коты! — выругался Эрик и поднял руку вверх, выше сердца, так, как учил дед. — Чтоб вас сверебы сожрали!
Рана оказалась глубокой. Кровь капала на стол и смешивалась с кровью дохлой рыбы. Палец надо было срочно перевязать.
Ругаясь сквозь зубы, Эрик осмотрел себя, красивого, и понял, что рубашку не спасти. А спасти хотелось. Тогда он вытащил из ботинка шнурок и, помогая себе зубами, крепко перетянул им палец ниже раны. Кончик пальца быстро онемел, кровь стала идти не так обильно.