— Не дождутся! — шипел он себе под нос. — Не на того напали.
Оставшуюся рыбу он обработал быстро и четко. Словно бы только теперь решился потягаться с обстоятельствами всерьез.
Вернулись сожравшие добычу коты и принялись орать. Эрик хотел было пнуть их как следует, так, чтоб и дорогу сюда забыли, но вместо этого вытащил из ведра две рыбьи головы и швырнул далеко в кусты. Коты ломанулись следом, громко хрустя ветками.
«Умные, подлюки», — улыбнулся Эрик.
Когда рыба была готова и лежала в тазу чистая, кроткая и обезглавленная, Эрик поднял тяжеленный таз и понес в дом, чтобы коты не съели.
Таз оставил в темной прихожей, а сам сходил за керосиновым фонарем и, нащупав какую-то дверь и поднявшись по лестнице на один пролет, пошел по темному коридору искать хозяина.
Заберет монеты, и до свидания. Всё! Будет ему наука. Займет у Рички золотой, вернет лютню, за неделю все отработает спокойно. Там, где привычнее, там, где веселые люди танцуют хороводами под его музыку и смеются над его памфлетами, там, где даже королевские гвардейцы принадлежат к миру понятному, современному, и где достаточно света, чтобы блистать...
Лавка пана Шафрана располагалась с краю длинного двухэтажного дома, далеко не все окна которого имели стекла, а были забиты досками или оставлены так, для лучшего продува.
Внутри дома шел длинный коридор, наподобие коридора в общежитиях Туона, где по обе стороны располагались двери. Некоторые из дверей были приоткрыты, а на месте некоторых и вовсе висели занавески. В отличие от просторных, светлых коридоров туонских общежитий, этот был узок, черен и заставлен старой поломанной мебелью, коробами с трепьем, ящиками с всяким ненужным, но «авось пригодится» и прочей несусветной рухлядью, которую Эрик не мог толком рассмотреть в пятне качающегося света лампы. Спросить о хозяине было некого. Здесь пахло плесенью, лекарствами, рыбным супом, блевотиной и мочой, а еще мылом и пылью. Слышались кашель, споры, тихий детский плач, звон посуды и скрип кроватей.
В одном дверном проеме вовсе не было занавески. Эрик заглянул туда и увидел тлеющую лучину, а перед ней — силуэт скрюченного старика в кресле. Несмотря на жару и духоту, старик был замотан в теплый женский шерстяной платок, а его тощие ноги торчали из огромных валенок.
— Отец, где мне найти пана Шафрана? — спросил Эрик.
— Семь, семь, семь! — на удивление молодым визгливым голосом прокричал старик.
— Это комната? Номер, что ли?
— Руби легче, хватай крепче! — Старик закивал, склонился, быстро закачался в кресле, словно молясь, и вдруг завыл: — Ыыыыы... кружка рому ... не бывать мне живому... ыыыы... бух, бух, бух...
Эрику стало жутко. Он дернул плечами и двинулся дальше, уже сообразив, что ошибся в направлении. Лавка была в левом крыле дома, а он шел в другую сторону. Но природное любопытство, неосознанная жажда новых впечатлений, причастность к самой изнанке жизни несли поэта дальше. Лампа выхватывала то один фрагмент коридора, то другой.
Что-то знакомое мелькнуло в световом пятне. Эрик остановился у дырявой корзины и опустил лампу, осветившую морду игрушечной лошадки. Краска с деревянного носа облупилась, исчезли нарисованный глаз и голубой цветок в гриве, но Эрик сразу ее узнал. Память хранит таких лошадок надежнее многих прочих воспоминаний.
Он протянул руку, высвободил игрушку из ржавой проволоки. Да, точно такая же была у него в детстве. Вернее, была у них с Эмилем. Одна на двоих...
Какое-то время он просидел на корточках, держа в руке лошадку. Палец саднил, кровь капала на пол. Потом он нехотя поставил лошадку подальше за корзину, так, чтобы никто случайно не сломал ее сапогом, и отправился дальше по коридору, оглядывая двери. Изнанка жизни не заставила себя ждать.
Сначала он услышал пьяные голоса, которые всегда, злобясь или радуясь, звучат затянуто, нараспев, с акцентом на конце фразы... Потом дверь распахнулась, выплеснув прямо на Эрика молодую простоволосую женщину в грязной ночной рубахе.
— Утити... — Она чуть пошатывалась.
Голый мальчик, такой маленький, что, должно быть, недавно научился ходить, выбрался на нетвердых ножках из светлого пятна двери и схватился за ее подол.
— Уйди-и-и... — снова капризно протянула женщина. А потом припала к Эрику так неожиданно и доверчиво, что он вынужден был ее подхватить, иначе она бы упала, и проговорила просяще, обиженно и так бездарно кокетливо, будто играла шлюху в пьесе Прандта «Калач»: — Молодой человек... молодой... красивый... ты красивый? — Она постаралась заглянуть ему в лицо, но глаза ее, пьяные, грустные, плыли совершенно нечеловеческим взглядом... — Забери меня… а? Ну забер-и-и!