— Куда? — не понял Эрик.
— А где ты живешь — туда и забери. Смотри! – Она подняла руками свои большие, наполненные молоком груди. — Я — мать! Мать! И я еще молода. А этот... этот... — Она оглянулась на здоровенного мужика, который понимался с мятой постели в глубине комнаты... — Этот... у-у-у... ненавижу-у-у...
Вставший супруг или сожитель чуть качнулся и ринулся вперед резко, рывком, чтобы удержать равновесие. Сбил с ног голого ребенка, отшвырнул жену к стене и вцепился Эрику в горло мертвой хваткой. Так, что ни вздохнуть ни охнуть... Его рот, в котором отвратительно одиноко торчали три желтых зуба, скривился. Ненависть, пьяная, а потому всепоглощающая, застлала опухшие глаза...
— Ты-ы-ы... Ты! Ты... ты кто? Чужой? – прорычал он, шепелявя. – А неважно. Лапать мою бабу… у-у-у... За это у нас убивают!
— Я... — Эрик выронил фонарь, чтобы освободить руку, ударить... вырваться…
Мужик занес огромный кулак, и Эрик понял, что влип. Когда тебя держат за горло — нос от перелома не спасти.
Нос спас хозяин. В конце коридора появился свет, и раздался громкий голос пана Шафрана:
— Черный Тим! Чтоб тебя! А ну уймись!
Мужик сразу сник. Словно собака, услышав команду: зарычал, заскулил и убрался в свою конуру, прихватив за руку орущего ребенка...
Женщина так и стояла у стенки. По рубахе у нее текло молоко. Мокрые пятна были видны в свете лампы, которую принес хозяин... Лампа Эрика потухла.
Потом пан Шафран вел Эрика дальше по коридору, ворча себе под нос:
— Работничек. Руки тебе не нужны совсем? Осторожно, бельевые веревки мне не посбивай башкой своей. Сейчас спиртом промоем. Еще заражения не хватало. Откуда ты взялся такой бестолковый? Теперь же всю рыбу коты растащат. Вот ведь!
— Я рыбу в дом занес, — мрачно сказал Эрик, но сразу сообразил, что пан его не услышит.
Они дошли до конца коридора, и хозяин впустил Эрика в комнату. Это были как бы даже отдельные апартаменты, вовсе не грязные, а чистые, светлые. Они начинались с кухни, где, несмотря на поздний час, что-то варилось в котлах, и стоял чугунный угольный утюг на печке. Девушка гладила большое полотно, непривычно белое для всего этого дома, района, мира...
— Стой здесь, — велел Эрику пан, — грязь не носи. — И обратился к девушке: — Есть у тебя отрез какой, лапушка? Руку непутевому замотать.
Девушка подняла лицо, и на нем отразилась такая мгновенная радость, словно произошло совершенно невозможное чудо, о котором она давно позабыла мечтать.
— Эрик Травинский?!
— Лора? Лора! Лора Шафран! Ну точно! Ты же Шафран... Лора...
И Эрик опустился на стул.
Ее ловкие руки обработали рану спиртом и перевязали палец чистым лоскутом белой ткани. Ее ресницы были опущены, рот собран в нитку, но все ее спорые, четкие движения, уверенные, рационально точные, удивительным образом успокаивали.
Лора была красива особой крестьянской красотой, ее волосы, глаза и кожа — все имело практичный, скромный цвет. Словно природа создала ее специально для дела, а не для развлечения. Например, для прополки кабачковых, доения млекопитающих и ощипывания водоплавающих, для ухода за потомством любого вида. Для вынашивания детей и готовки обедов, для шитья одежды и глажки белья. В Лоре чувствовалась чистая порода земного существа. И глаза у нее были скорее умные, нежели красивые, и плотный сильный рот такой, чтобы сказать крепкое словцо и разгрызть любой орех и поцеловать, и руки, теплые и добрые, но при этом сильные и умелые, годные и для кухонного ножа, и для учебника, и для... всего.
В этом темном царстве бедняков должна была отыскаться хозяйка. И он, удачливый парень Эрик Травинский, ее отыскал, и теперь сидел на стуле, широко расставив колени, разглядывая Лору и невпопад отвечая на ее сдержанные вопросы.
Разговор был пустым, каким и положено быть разговору в присутствии строгих родителей. Пан Шафран ничем не выдал своего удивления тому неожиданному обстоятельству, что работничек оказался сокурсником дочери, просто очень внимательно читал по губам все, о чем говорили ребята.
Эрику предложили поужинать, и он рассеянно согласился. Скромная еда оказалась приготовленной так умело, что Эрик совершенно искренне признался, что давно не ел ничего столь вкусного, теплого, душистого, истинно домашнего.
Лора не поднимала глаз. Лора говорила мало. Руки ее не дрожали, как руки Оглобли Мэри, а рот не приоткрывался в желании, как ротик Рички, она не любовалась им, как Мадам и не втягивала носом его запах, как вдова. Она любила его молча с того самого дня, как упала ему на руки на катке во время праздника середины зимы. Все, что ей досталось — пара улыбок, пустая болтовня и право расшить ему брюки. Именно брюки стали поводом сказать ему свое имя. А теперь он сидел перед ней на ее стуле в ее доме. Именно там, куда бы она меньше всего хотела его пригласить, и именно там, куда он попал не иначе как по ведению госпожи судьбы.