Нельзя сказать, что у Эрика не было плана. Интуиция вела его через парк к бельевым веревкам, развешанным у хозяйственных построек за парком. Там он нырнул под полощущееся на знойном утреннем ветерке больничное белье и, не сбавляя скорости, стащил с себя халат, а потом сдернул с веревки самую большую простыню. Так, чтобы наверняка. И дальше — через крапиву и заросли дикого репейника к дальнему корпусу, где по старой пожарной лестнице взобрался на балкон. Там он спрятался и переждал, пока запыхавшиеся санитары промчатся мимо, а потом вернулся на пожарную лестницу и по ней поднялся на крышу, где присел перевести дух.
С крыши он хорошо видел суету в больничном парке, подвижные фигурки санитаров и нянечек. Отсюда, с высоты пятого этажа, персонал напоминал голубиную стаю, что топчется в том месте, где кто-то сердобольный или неловкий просыпал наземь зерно.
Вот же влип! Ведьмов Ричкин папаша! Чтоб его воротник придушил!
Прекрасная Ричка, всегда готовая и на все согласная, сладость его чресел, ночлег и больничный паек в тумбочке, теперь под домашним арестом батеньки-психопата. Хорошо, если только до конца каникул. Денег — ни единого гроша, да что там денег — штанов. И рубашка, любимая рубашка...
Зверски хотелось промочить горло, но ради этого надо было спускаться и просить кредит. Только зайди в какой кабак в простыне — весь город узнает, что Пастушка вляпался. Засмеют. Или полицаи поймают. Только женщины к нему милостивы, только они... Но женщины не служат ни в гвардии, ни в полиции. А это очень бы скрасило обе эти свинские службы, хотя бы наличием нежных бюстов под суровыми тужурками.
Эрик сидел на крыше, словно гигантский тощий голубь, завернувшись в простыню и предаваясь ленивому нытью, и тут до его ноздрей донесся знакомый запах. Он оглянулся и ощутил чье-то присутствие — здесь, на крыше. Аромат тыкался в нос, дразнил. Эрик пополз по черепице, пока не выбрался на ровную площадку, тщательно выметенную от голубиного помета.
Хм, интересно... Кем же?
Судя по растущим здесь помидорам в кадках, скорее всего, какой-нибудь медсестричкой, из тех, что постарше, давно отдавшей свою невинность первому понравившемуся парню, и с тех пор никому особенно не нужной. Дамой с минимальными потребностями, складывающей заработанное на сохранение в крынку из-под молока. А кто еще станет подметать крыши?.. У прочих есть дела поважнее.
Эрик сорвал самый спелый помидор, сунул его в рот и тут заметил за зонтиком вытяжной вентиляции чью-то вытянутую ногу в кожаной сандалии. Нога была мужская и волосатая. Версия с медсестрой провалилась.
Послышался шорох кресала. Кто-то что-то совершенно беззаботно поджигал.
Эрик подошел к оголовку вентиляционной трубы и, вытянув шею, глянул поверх него. Сидящий с той стороны бородатый юноша с длинными волосами настороженно оценивал появившуюся прямо над ним голову. Секунду парни смотрели друг на друга, а потом хором воскликнули:
— Дружище!
— О! Ты же... вас же двое?! Эмиль? Эрик?
— Колич! — усмехнулся Эрик и перелез через оголовок. — Ну ты даешь! Тебя-то как сюда занесло?!
Продолжая беспечно полулежать на черепице, Колич медленно расплылся в лучезарной улыбке. В его руке застыла большая роанская трубка с недозволенным. Нависший над ним длинный Эрик, не подавая вида, что придает этому какое-то значение, приветливо потрепал приятеля по плечу:
— Ну, как ты?
— Я... — неопределенно протянул Колич, — ну как... вот где-то тут...
Эрик улыбнулся — тут поблизости были и метла, и аккуратная кучка тополиного пуха и голубиного помета.
— Что, крыши подметаешь?
— Ну, типа, — кивнул Колич. — А твой этот... второй... он где? Он не придет?
— Не, — отмахнулся Эрик. — Он у дедули на огороде мотыгой машет.
— Ни фига себе, — произнес Колич неуверенно. — Да... кстати, тоже тема на лето, а я и не подумал.
Наполовину он, похоже, говорил сам с собой. Кого-то это могло бы и обидеть — но только не Эрика.
— Д-а-а, — осклабился Эрик и принялся длинными тощими руками изображать работу разными сельхозинструментами. — Моты-ы-ыгой — тяп! Тяп! Тяп! Лопа-а-атой — хрум! Швырк! Хрум! Швырк! Плу-у-угом — фе-е-е... Фе-е-е... Фе-е-е... Фе-е-е...
Колич уже заливался бесшумным крысиным смехом, совершенно очарованный представлением.
— А потом, — прошептал Эрик с заговорщической улыбкой, упал навзничь, обхватил себя руками и принялся тихонько стонать: — А-а-а! А-а-а-а! А-а-а-а-а! Ни прилечь, ни присесть, ни привстать...