Шарманщики захватили переулки. Продавцы сладкой ваты, жареных сосисок и яблочной воды теснили друг друга, толкаясь задами. Но всем, всем хватило места. Подходи — покупай, купил – отходи, не задерживай, и дальше, дальше — к королевской площади, где высокая, чтоб всем было видно, и широкая, чтобы королю было вольготно, сцена, и где главное, последнее представление сезона — конкурс Масхингтон.
Эрику пришлось буквально проталкиваться через толпу, где он в итоге и застрял. Его узнали. И узнали, конечно, потому, что его голова торчала над всем честным народом, а еще потому, что слух о его оде сиськам, исполненной при большом стечении народа в чем мать родила, успел за неделю облететь столицу. Дети дергали его за руки, девушки смущенно улыбались, пряча пряничные носики в обширные целомудренные подолы, веселые маски кричали: «Пастушка!» и махали шляпами.
«Пастушка!» Очень уж крепко это к нему прилипло. И вряд ли теперь отвяжется. Эрику стало не по себе, и он представил следующее: станет он, допустим, учОным. Поедет в Роан изучать строение диких зверей, встретят его роанские министры и скажут: «Ахалай-махалай, Пастущька! Ваххх!»
Или сделается он великим поэтом, и Кавен из зависти пошлет его с глаз подальше, к примеру, к морриганкам. Морриганки, конечно, тут же его полюбят, будут по очереди целовать в щеки, а меж собою говорить: «Ага! Так это же та самая Пастушка, о-ля-ля».
Да что там морриганки, везде придется краснеть, а потом кидаться в драку, вызывать на дуэли, рисковать жизнью по всякой чепухе. В общем, жить жизнью нормального поэта, которого и за человека не считают, покуда он не поставит на кон собственную шкуру. И только после этого, конечно, да. И в учебник внесут и памятник обеспечат. Главное, чтоб на памятнике не высекли «Пастушка», а ведь высекут, подлецы.
Пока Эрик размышлял о будущем, толпа незаметно перенесла его ближе к сцене, где на своем переносном троне в интеллигентной позе скучающего эстета уже сидел его величество Кавен и разглядывал в круглые очки веселящихся подданных. Кавен явно был еще трезв, что никак нельзя было сказать о его правой руке — лицедее высокой школы — мудреце и пропойце — шуте с большой буквы «Ш». О мастере Моро.
О нем Эрик с лихвой понаслушался, пока обживался в столице.
Господин Моро знал миллион поэм и умел воплощаться хоть в принца, хоть в принцессу, хоть в старуху-повитуху, хоть в короля Грегори. Но в миру шут исполнял образ суровый. Придворные его сторонились и поговаривали, что его побаивается даже молодая жена. Ходили и совсем сомнительные слухи о том, что в молодости мастер Моро путешествовалпешком в Запретную Землю, где сторговал у угрюмой феи свой актерский дар за весьма деликатную плату. Но в это Эрик не верил. Угрюмые феи с людьми по таким вопросам не якшаются, это каждый мальчишка знает. Иначе все бы к феям хаживали, в очередь бы выстраивались.
Господин Моро был низок и широк, как гном с картинки. Шляпа на нем была красная и камзол с золотом. Эрику вспомнился петушиный костюм, и он непроизвольно сглотнул.
Шут Эрика узрел в два счета, а, узрев, нахмурил одну лохматую бровь и перекинулся с его величеством парой многозначительных взглядов, и столькими же никому, кроме них, неслышными фразами.
Эрику это не понравилось. Хотелось немного оттянуть момент, когда его шикарные, отмытые от пота петушиной личины кудри снова подвергнутся унижению и валянию в грязи.
Он осторожно оттерся от сцены в сторону палаток с напитками, надеясь встретить какого-нибудь знакомого, кто поставил бы ему пиво.
В «Антилопу» он всяко успеет, а горло промочить давно пора, и заодно приглядеться к конкурсу. Стоит ли вообще связываться с этим господином Моро?
Возле палаток с напитками Эрик немедленно познал все прелести славы. Ему поставил пива сам владелец палатки, лишь бы только парень привлекал собой клиентов. И он привлекал — выпил пинту, потом еще одну. Веселая компания, празднующая чью-то помолвку, угостила его грогом и попросила сыграть. «Только если на нервах, друзья!» — сообщил им поэт, указывая кружкой на свое пустое плечо. После ужина на Судринке в желудке Эрика побывал лишь спелый помидор, сорванный на крыше, так что от пива и грога жизнь его весьма повеселела и всякие беды стали казаться не такими существенными. Все, кроме отсутствия лютни, разумеется.