Первый тур конкурса уже начался. Эрик внимательно следил за выступающими, щедро отпуская шуточки в адрес каждого бедолаги.
Краснодеревщик из Соливачей исполнил частушку про королевскую кошку, чем, несомненно, задел честь, а точнее, благочестие, любимицы Кавена Минетты, и этим решительно никакой радости королю не доставил. Поэтому был изгнан со сцены кривой гримасой шута.
Писарь из Кивида, «нервный прыщавый девственник», как окрестил его Эрик, долго не решался выйти на сцену, а когда вышел, то принялся дрожащим голосом читать с листа занудливый список претензий, рифмованный весьма условно, но наводящий скуку вполне ощутимо. Его отметили скупым кивком, и на том спасибо.
Следом за нервным писарем на сцену забрался предусмотрительно разогретый вином кузнец из Гавани. И Эрик уже приготовился похлопать земляку, но тот просто спел старую песню про ленивого короля, который встает с трона лишь для того, чтобы огласить народу новые налоги. Песня была, конечно, отличная, но всем известная и никак не имеющая отношение к Кавену, который налоги как раз держал на месте и призывал своих герцогов к такой же стабильности.
Эрику понравился честный с виду юноша, приехавший из Южных Чуч и спевший сразу несколько удачных куплетов под небольшую домбру. Прямо-таки бриллиант среди этих бездарей. Эрик почувствовал укол профессиональной гордости и немедленно запомнил все эти куплеты, чтобы исполнять при случае, потому что некоторые из них были придуманы словно про него...
***
Конечно, скромный рифмоплет
Своею смертью не помрет:
Ведь не познать тому маразма,
Кто двинет кони от оргазма.
***
Вельможа горд собой ходил:
Он новый орден получил.
Ему б супругу прославлять,
Что знает — где кому давать.
***
Купец с толстухою женой
Трясутся над тугой мошной.
У барда лишней нет деньжонки,
Но в каждом городе — по женке.
***
Трактирщик вон прогнал певца,
Не заплатив, спустил с крыльца.
Певец сквалыге отомстил –
Его рогами наградил.
Король отметил выступление улыбкой и тем самым сошелся с Эриком во мнении. Площадь похлопала юноше, и Эрик тоже не пожалел ладоней. Однако господин Моро сохранил серьезный вид. Конкурс продолжался.
Разряженный в сюртук с золотыми пуговицами кучер из герцогства Капурна выступил с совершенно чудовищным памфлетом, который звучал так:
Король мерзавец наш,
Пропойца и подонок.
При нем одна депрессия,
Остаться без штанов.
Проснешься среди ночи,
Как на бойне поросенок,
Налогами ограблен,
К похоронам готов...
— Де-е-ерзость! — неожиданно выкрикнул король Кавен из своего уютного кресла, отчего выступающий поэт тотчас заткнулся и растерялся. — Устранить!
«Наш гуманист, судя по тембру, все же выпил кубок-другой», — заключил Эрик, но не осудил. Вслушиваться в эти неуклюжие стишочки и не выпить — себя не уважать.
Но вот с чего вдруг орать «дерзость»? Этого Эрик никак не мог взять в толк. На кой леший собирать конкурс, если от простой констатации факта орать «дерзость» и «устранить»?
Чем дольше Эрик наблюдал выступления, тем больше убеждался, что эти лицемерные голодные игры на тему «осмельтесь хоть на что-нибудь, плебеи» смердят провокацией, точно Судринка тухлой рыбой.
Ясненько, понятненько!
Эрик тихонько фыркнул, вспомнив, что сам недавно собирался участвовать в этом конкурсе.
Не-е-е, большое спасибо! Стоит, право слово, не выпендриваться, а занять у кого-нибудь, хоть у Колича или у дядюшки Лофа, и двигать за лютней, оставаясь нищим, но честным поэтом.
Вот тут-то мимо него и скользнул вчерашний черноглазый пацаненок. Эрик в три шага догнал его и выудил из толпы за шкирку.
— Четверг? Промышляешь по карманам, дружок?
Беспризорник очень неприятно ощерился и дерзко хмыкнул:
— Ты мне нравишься, Пастушка. Вырасту, возьму тебя любимой женой...
Эрик расхохотался, сгреб малыша длинными руками и поднял высоко над землей. Тот принялся брыкаться, размахивая ножонками и ручонками, и страшно по-бандитски ругаться.