— Слушай, сюда, петушара. Увидим тебя ещё раз в этом районе, в «Местечке» или в «Парочке», или в «Старом шмеле» — останешься без причиндалов. А заодно можем язык подрезать. А то бздишь дохрена лишнего.
— Вы кто, мля? — взвился Эрик. — Королевская цензура?
— Мы — твой ночной кошмар! Цацы гвардейцы постеснялись тебя закрыть. Мы закроем в два счета.
— В пять. Вас же пятеро, господа. Пятеро на одного.
Нож лег ему на горло, а бандит приблизил к Эрику перевязанную платком морду и зашипел:
— Завали хлебало и запоминай. Никто и никогда тебя больше не увидит в богатых кабаках. А если твоя наглая рожа хотя бы мелькнет в толпе, получишь перышко куда закажешь.
Нож на горле Эрику не нравился, поэтому он кивнул и выдавил:
— Понял. Я понял.
— Проверим, как ты усвоил урок.
Его ударили снова, потом еще раз, и еще, пока он не упал на мостовую.
Гитара Колича, принесшая ему славу, лежала рядом в траве. Эрик понадеялся, что она выжила, но кто-то поддел ее ботинком, чтобы не мешала. Эрик услышал звук трескающейся деки, а потом его приподняли за грудки и сильно приложили затылком об камень.
— Спокойной ночи, Пастушка. Денежки мы заберем. В память о нашей встрече.
В глазах потемнело и стройные ножки святой Насреддине расплылись в боли и тьме.
***
Ему грезилась вдова и ее до мяса прожигающие тело ласки. Он хотел вырваться, но не мог даже нормально дышать, не то что шевелиться. Грудь разрывало при каждом захвате воздуха.
Свой собственный стон он слышал издалека. Словно стонал кто-то другой или ревела толпа на площади. Но теперь уже не радостно, а горько стеная, тихо подвывая и смачно матерясь грубыми мужскими голосами, среди которых изредка слышались увещевающие мягкие женские.
Потом он снова счастливо уходил в небытие, боль ненадолго отпускала, и тогда мир становился запахами.
Пахло простынями и чем-то душным, неприятно, приторно сладким, пахло железом, йодом и ночным пыльным дождем.
Во сне хотелось спать, спать так глубоко, чтобы больше не чувствовать боль и не участвовать ни в каких бездарных сценариях... Просто спать.
Но безжалостное сознание было требовательно, как великая Насреддине со своей всекарающей указкой. Оно то и дело отвешивало Эрику крепкие подзатыльники — очнись, придурок! Давай уже! Пора!
И наконец он очнулся.
И сразу понял, что шевелиться — боль, и каждая мышца вопиет об этом. Шершавый, тяжелый язык прилип к небу, нос дышал со свистом. Переносица тоже болела. Если эти суки сломали ему его прекрасный нос — он им... ничего достойного равноценной мести не пришло на ум.
Весь вчерашний день, разбитый на осколки, медленно складывался в единую, пусть мутную, но вполне понятную картину, из которой следовало главное: он, избранник космоса, — просто малолетний дебил, которого ограбили и избили до потери сознания в пустом сквере колледжа... Мысль о потере сотни золотых кавенов да еще и по собственной глупости буквально подкинула его вверх. Боль снова резанула грудину.
Постарайся разлепить веки, придурок! Ну! Где ты вообще?
Он открыл глаза.
Высокий необъятный потолок в серых подтеках поплыл, к горлу поднырнул желудочный сок.
Знакомый потолок и голые, окрашенные в светло-зеленый стены медленно сложились в сознании с запахом крови, лекарств и накрахмаленных простыней.
Он повернул голову, и понял, что попавший в поле бокового зрения объект — это стоящая к нему вплотную кровать, а сам он, по обыкновению своей длинноногой жизни, лежит на брошенном на пол матрасе. С края соседней кровати свисает чья-то рука в окровавленных повязках и черные от грязи пальцы чуть подергиваются прямо у его носа.
Получается, он в госпитале. В его, сука, госпитале! Эрик мысленно показал судьбе неприличный жест.
— Пить... — утробный, вымученный звук пришел от кровати. — Пить...
С трудом опираясь на ладони, превозмогая слабость и боль, он заставил себя сесть.
Человек на кровати лежал грудью вверх, но лицо его было повернуто к Эрику. Черная борода с проседью, свежие царапины через все лицо, словно от когтей какого-то дикого зверя. Глаза мужчины закрыты, и белые рассохшияся губы не шевелятся.
«Пить» шло словно не изо рта, а из груди, на которой зияла огромная, шитая толстыми нитками и залитая йодом рана. При каждом вдохе грудная клетка издавала утробный хрип, а из раны проступали капли крови. Испачканная повязка давно сползла на большой, поросший черными волосами живот и скользнула краем с кровати.
— Пить.. — свисающая рука сделала хват пальцами, точно ее владелец брал в горячечном бреду полный стакан родниковой воды.