Эрик не выдержал, вскочил на ноги... и увидел все ясным взором.
В палате, выставленные ровно через тумбочку, как часовые, желтым светом горели керосинки. В тесноте, в потном, пахнущем гноем и кровью помещении, кто в сознании, кто без, кто молча, кто стеная, лежали изувеченные мужчины.
Перевязанные торсы, головы, ноги, руки, черные борозды от клыков и когтей. На полу, у изголовий, стояли тазы, куда те, кто были в сознании, харкали кровью. Крови было много...
Эрик замер, потрясенный абсурдностью и при этом ужасающими подробностями происходящего.
Откуда-то он знал, что это больше не были причуды его разбитой головы. Тут, в этом мире, любая гнусность происходила взаправду.
— Кто разрешил встать? Черт бедовый! А ну, ложись сейчас же! — В палату зашла нянечка со стопкой свежих простыней. — Тихо лежите и поправляйтесь оба! И, Пестро, курево свое убери немедленно! Доктор закончил операцию. Сейчас ещё одного привезут.
Эрик послушно лег и, словно в тумане, стал наблюдать, как нянечка меняет простынь на стоящей неподалеку пустой кровати. Война... Озерье...
Когда нянечка закончила с постелью, обошла всех больных, кому подала воды, кому перевязала рану, и, наконец, собралась уходить, Эрик ухватил ее за руку:
— Матушка. Попроси Керу ко мне зайти.
— Делать ей нечего в такое время? По кавалерам мотаться? Лежи и поправляйся, говорю. Герой....
И ушла.
Озерье... Эрик снова лег и закрыл глаза. Плакать при этом Пестро было стыдно.
***
Он очнулся под утро, весь в поту, и ощутил в себе силы. То ли больничный суп помог, то ли молодая кровь разогналась по венам и разобралась с сотрясением мозга, но голова больше не кружилась. Тело по-прежнему болело, саднили ссадины, ныли ребра. Однако, силы... силы вернулись.
В палате кто-то тихо бредил во сне, а кровать Пестро пустовала.
Эрик осторожно встал, тихо вышел в коридор и пошел по закоулкам знакомого госпиталя.
На лестнице подальше от сестринской курил Пестро.
— Ты куда?
— По бабам...
— Ну, эт можно. Дело молодое. Будешь? — Пестро протянул Эрику кисет.
Эрик молча скрутил самокрутку, прикурил от папиросы Пестро, затянулся и охнул от боли в грудине.
— Что с вашей рукой?
— Нет больше руки. Карнаонский тесак разрубил сухожилие. Теперь так и будет висеть плетью. Да ерунда, приспособлюсь. Жаль только, на фронт уже вряд ли попаду.
Что тут ответишь? Эрик его понимал. Вокруг мучились и умирали товарищи. Рука — ерунда. «Выжил — живи. Солнце не гневи.» Рифмованные мысли почему-то взбесили.
Он медленными затяжками докурил папиросу и пожал Пестро здоровую руку.
— Не вернешься?
— Надеюсь, нет.
Пестро с пониманием кивнул.
Госпиталь спал беспокойно, Эрик крался по выбранному маршруту, пока не уперся в тот самый пост, слабое звено этого сложного лабиринта — в зеленый стол, где сидела та самая дежурная, «пожарная бочка» в переднике, которой два с половиной месяца назад Эрик представился Ричкиным братом. «Пожарная бочка» была на месте, не спала на посту, а читала что-то при свете лампы.
Надо было ждать. Стоя за поворотом и почти не дыша, хотя самому ему казалось, что он дышал так громко, что на другом конце госпиталя было слышно, он вдруг вспомнил свою глупую выходку с консьержкой и кашлем. Давно... полгода назад...
В тот день, когда они с Эмилем впервые пришли в гости к художнице из Озерья, Эрик уже знал, что брат втрескался... Ну втрескался и втрескался. Раз уж так прям по-настоящему. Не проблема. Хорошо... Пусть... Он даже поможет... Делов то...
Он вспомнил, как они шли тогда к питомнику втроем. Снова увидел ее живое, доброе лицо, горящие приключением глаза. Вспомнил, как впервые обнял ее. И как они катались на коньках, а потом он подвернул лодыжку и она сидела с ним на скамейке и рассказывала обо всех скользящих мимо девчонках. А он смотрел только на нее. На ее румяные щеки, красивые губы и на смешную шапочку. И было не остановить это горячее, неправильное чувство, которое разгоралось в нем. Ничем нельзя было вытеснить стихийную, незнакомую прежде нежность, и страшный стыд перед братом тоже...
Он выпрямился, прижался головой к холодной стене, остужая ноющую на затылке рану. Слезы полились сами. Хлынули бесконтрольно, бесстыдно, бесшумно... катились и катились за ворот больничной пижамы.
Больше он ничего не хотел вспоминать. Ничего, что было потом. Ни ее губы, ни запах ее кожи, ни дрожащие теплые ее руки на его щеках... Она сама дала ему повод поверить в ее любовь, первая поцеловала, прижалась к нему, сама разрешила расстегнуть блузку... а потом... когда он открылся, поверил, что она все-таки выбрала его... тогда он потерял над собой контроль... и все испортил... — Эрик потрогал левое плечо со шрамом от укуса и поджал губы. — Какое это имеет значение теперь?