Сон слетел с него враз.
Угрюмые феи! Мало кто мог похвастаться, что видел их, да еще так близко — прямо под носом.
Феи были невесомые, в пол человеческого роста, в серых балахонах и шапочках с бубенчиками на длинных, спускающихся за спину колпачках, лица у них были сморщенные, печально свесившиеся крупные носы и грустные стариковские глаза, поджатые губы. Одним словом, угрюмые.
Луг весь блестел, блестел ручей, блестели спины далеких стогов, блестела усталая спина Бубы и блестели бубенчики на шапочках Угрюмых фей. Феи медленно кружили над поляной, посыпая ее пыльцой круговой обережни. Эмиль знал про эти круги, остающиеся после Луностояния на полях и лугах следами поникшей травы. Вот, значит, как они возникают... Скрюченными руками Угрюмых фей. Сверкающая в лунном свете пыльца возникала как бы ниоткуда и образовывала серебряное кольцо, которое с каждым новым витком разгоралось все ярче, отчего Эмилю стало казаться, что теперь в мире две луны — Малая — далеко наверху, и Большая, близкая — на поляне.
А потом легкий перезвон бубенчиков смолк, феи замерли перед сияющим кругом, взялись за руки и запели...
Они запели и весь ночной мир от далеких лесов до самого моря замер, слушая их нежные, на удивление юные голоса. Ничего земного, знакомого не было в этом восхитительно чистом и слаженном звучании, точно человеческая музыка была лишь бледным, жалким подобием этой песни космоса. Необъяснимые чувства взяли Эмиля за горло. Восхищение, смятение, потрясение, стыд — все разом охватило душу музыканта. Песня Угрюмых фей, о которой он столько слышал, оказалась так прекрасна, что ему стало по-настоящему плохо. Да чем он вообще занимается? Что его визгливая железяка может по сравнению с этим небесным звуком, этой трелью, этой тоникой и доминантой... Черт побери! Ему захотелось выбросить к ведьмам свою флейту и никогда, никогда больше к ней не прикасаться. Так он и сделает! Едва вернется! Выбросит свою флейту к ведьмам, да...
Пот или слезы покатились по его лицу. И когда песня смолкла, не то чтобы кончилась, а утекла в туманные травы, украсив луг алмазной росой... Эмиль ещё долго слышал ее внутри себя, в своей голове — дивную, чарующую мелодию, не похожую ни на что ...
Тогда феи, не разнимая рук, ступили в кольцо обережни. Поднялись фонтаны лунного света, и Эмиль тотчас позабыл и про песню, и про музыку, и про свое обещание выбросить флейту. Рот его открылся шире прежнего, колючие мурашки побежали по усталой спине.... И, конечно, ни закрыть глаза, ни отвернуться он был не в силах.
В кольце обережни стояли уже не старушки-полурослики, а семь юных совершенно голых девушек.
Он видел каждую во всех прекрасных подробностях. Девушки были вполне живыми, вполне настоящими, у некоторых даже были веснушки и родинки. Они смеялись, и их белые зубы соблазнительно блестели в свете луны. Две темненькие, три светленькие, одна медная и одна — черная как сама ночь. Нигде и никогда Эмиль не встречал историй о такой удивительной способности Угрюмых фей. Знал только что, заслышав песни угрюмых фей, люди плачут или впадают в необъяснимую тоску...
А тут... Ну просто дриады, да и только! Даже лучше. Потому что дриады не умеют летать. А эти умели.
Феи взялись за руки и со смехом принялись кружиться, разглядывая друг друга, иногда касаясь волос или плеча подруги, они двигались плавно, под тихий перезвон бубенчиков в их волосах.
Какие они были прекрасные! Все до одной. Разглядывать их было совсем не то, что картинки в парнографической брошюре. Фантазии художника оживали и двигались. Феи танцевали, линии их великолепных тел неуловимо менялись. У одной темненькой были округлые бедра и ямочки на ягодицах, ее волосы напомнили Эмилю волосы Итты — длинные и тяжелые, они словно полог летали вслед за владелицей, то укрывая ей плечи, то ускользая за спину. Фея с медными волнистыми волосами — смуглая, крепкая, вся собранная из округлых форм, сверкала в свете луны роскошными грудями с черными большими сосками. Ее движения были сильными, пружинистыми, уверенными.
Светленькие феи все были разного роста. Волосы самой высокой спускались ниже округлых бедер, и она вполне могла завернуться в них, как в шаль. Средняя была роскошной пышкой с розовым всем - щеками, губами и сосками, но танцевала она на вкус Эмиля пластичней и легче всех, даже чернокожей.
Третья беленькая фея самая маленькая казалась моложе всех. Нежная, с пушистыми волосами, она была стройная, со скромными формами, но именно эти небольшие грудки, плавные покатые плечи и совершенно голая прелесть между изящных ножек приковали взгляд Эмиля.
Он поерзал, утер с раскрасневшегося лица пот. И глупая пугая ундина на его плече ревниво выпустила иголки.