— Безумные блудницы! Да вы ослепли? Или вы так наглотались своей пыльцы, что ничего не видите кроме его красивой мордашки?
Феи в тревоге переглянулись. Беленькая первая подлетела и заглянула Эмилю в глаза так пронизывающе, что ему снова стало не по себе.
— Ой, — сказала она, прикрыв ладошками рот, а потом сползла в траву и простерлась перед Эмилем ниц. — Простите, мессир — пролепетала она. — Я вас не узнала. Я вас не узнала... Простите, мессир....
Другие феи, побледневшие и затихшие, не решались больше приблизиться. Они смотрели на Эмиля с ужасом и благоговением.
— Ну! Хватит пялиться! — Медвежич поднял свою медвежью лапу и сделал странный жест. — Он пока только мальчик!
Звуки и свет будто поменялись на мгновение местами.
Медвежич торжественно и сурово уходил прочь... спиной вперед, ступая ногами назад.
Феи вздрогнули, вернулись в хоровод и снова принялись танцевать... но как-то странно, точно делая все задом наперед. Туман.. туман больше не наползал, а напротив, уползал, берясь неведомо откуда. Хвостом вперед пронеслось несколько ночных бабочек. Беленькая, таинственно улыбаясь, застегивала Эмилю ремень на штанах.
Потом она ненадолго оказалась позади, обнимая его со спины и показывая ему свои прозрачные чувственные ладони. Мелькнули прекрасные груди медной и округлые бедра темненькой.
Беленькая фея снова приблизилась и улыбнулась Эмилю, но как-то вяло и неуверенно, и удалилась так же, как и приблизилась, только наоборот, нагота ее вернулась в круг хоровода, оделась в хламиду, а прекрасное личико стало кривиться... и стареть...
Осталась только пугая ундина, та самая, что совсем недавно сидела на медвежечьей шее. С торжествующим видом забралась она к Эмилю на ботинок. Он наклонился, чтобы поднять малютку, а когда выпрямился, небесные шторы будто задернулись перед его лицом. Луна пропала, и в мире стало столько звезд, сколько он еще, наверное, никогда не видел. Шелковый ветерок погладил мальчика по щеке, спеленал по рукам и ногам, все вмиг исчезло, все, кроме трав и тихого убаюкивающего перестука далеких, утопающих в тумане сна бубенчиков...
Когда он проснулся, солнце уже стояло в зените. Нос щекотала солома, пахло сеном и медуницей, пели птицы, стрекотали кузнечики, а Буба щипал травку у самого ручья, стоя копытами в воде. Эмиль чувствовал себя совершенно здоровым, отдохнувшим, будто бы и не было за спиной восьми проведенных в седле бессонных суток.
Он вскочил на ноги.
Сон! Сон! Но какой! Необычный! Наколдованный! Ох... Как же его пробрало-то!
Он схватился за свои штаны. Ремень был застегнут, а в правом кармане обнаружился бубенчик. Маленький бубенчик из волос Угрюмой феи с бронзовыми шариками внутри.
Эмиль рассеянно потряс бубенчиком. Душистые июльские травы вокруг него чуть зашевелились, и квакнула в ручье лягушка, но и только. Бубенчик молчал.
Глава 31. Осада Южных Чуч
Какое-то время Эмиль сидел у ручья, уронив лицо в ладони.
Сначала хотел выбросить бубенчик и поскорее сбежать с поляны. Но, посидев и подумав, не выбросил и не сбежал. Сунул бубенчик назад в карман, умылся в ручье, набрал мех водой и даже причесал кудри. Отдохнувшего и как будто бы повеселевшего Бубу спросил:
— Ты-то, опытный любовник, что скажешь? Трус твой новый хозяин или правильно?
Буба только пряданул ушами. Глаза у него были как вишни, и черные густые ресницы делали взгляд совсем добрым и кротким.
— Ну-ну, — погладил Бубу Эмиль. — Ничего-то ты не видел...
Да, может, и не было ничего. Что там сон, что нет, не поймешь... Этот медвежич в камзоле с диковинным словом «мессир». И знакомое, вроде, слово, а Эмиль как ни старался, не мог припомнить, где оно ему встречалось.
Бубенчик приятно оттягивал карман, дорога бежала весело, как-то легко и радостно, и Эмиль стал думать хорошее. Что Итта, конечно, будет рада его видеть, и, что ему удастся убедить ее родных отпустить девушку с ним. И что, если нужно, если он поймет, что к месту, то ему ничего не помешает сделать ей официальное предложение. Потому что если и впрямь война, то любое промедление смерти подобно.
Заливались полевые жаворонки, кузнечики стрекотали, утреннее доброе солнышко вкрадчиво лезло за шиворот, а чистое небо синело точно выполосканная в синьке простынь. День назревал и накалялся, пока не раскалился как следует, поджаривая Эмилю и без того уже загорелые руки. Тогда дорога сначала вздыбилась в горку, а потом ровной лентой нырнула вниз. С вершины холма Эмиль увидел небольшой город, тесно прижавшиеся друг к другу дома, а вокруг — хутора, перелески, луга да поля.