Эмиль слушал и не слышал. Он смотрел сверху на простых людей, крестьян и рабочих, готовящихся к сражению с опытными воинами.
Королевские бравые гвардейцы, конечно, тоже были. Мелькали их красные тужурки. Они руководили ополчением. Но гвардейцев было сущие крохи. Эмиль мысленно грязно выругался на короля.
Голубятня, несмотря на подтрунивания Лисы, оказалась просторная, горбиться Эмилю не приходилось. Пустые клетки Каспер загодя сдвинул в угол, поставив их друг на друга. Оставил одну, чтобы на ней сидеть. Эмиль вытащил себе тоже и уселся напротив Каспера — смотреть в окно и ждать.
Закат догорал за лесами. Вдоль возведенной ограды дымились костры, разгоняя вечерний туман. Теплая ночь пахла травами и дымом.
— Будешь?
Каспер выдернул Эмиля из мыслей. Оказывается, охотник уже успел раскурить трубку, и запах трав шел от его табака.
— Давай, — Эмилю вдруг отчаянно захотелось курить. Пускать кольца дыма в это широкое, высокое окно, спокойно посасывать мундштук. Словно бы это был обычный теплый летний вечер, в который ничего плохого произойти не может. Словно бы жизнь была проста и добра, и он не искал в ней никакой другой истины, кроме любви.
Он взял из рук Каспера трубку и затянулся. Сладкий, и одновременно горький дым приятно разъел горло. Что-то спасительное и успокаивающее узнал в этом вкусе Эмиль. Узнал чужой памятью многих поколений, потому что сам до этого дня никогда не курил.
Он затянулся еще раз и вернул трубку Касперу.
— Пожрать бы чего, — посетовал тот. — Я как-то не успел собрать еды. Меня утром подняли, только кусок хлеба в рот и запихал.
Эмиль порылся в рюкзаке. Он купил две буханки хлеба и две головки сыра еще в Гавани. И яблок. Яблоки он все съел. А хлеба с сыром осталась почти половина. Он нарезал бутерброды. Но понял, что, хоть и не ел ничего с обеда, все равно сейчас не сможет съесть ни кусочка.
Каспер с удовольствием умял все бутерброды.
Потом снова курили. И снова.
— Кисет у меня грамотный, — похвастался Каспер.- Девица одна подарила.
Он дал Эмилю в руки оценить кисет. Тот был замшевый, с вышитым на боку табачным листиком.
— Сделано с любовью! — похвалил Эмиль.
Каспер сверкнул в полумраке зубами.
— Жениться что ли на ней?
— Женись, — согласился Эмиль, а сам подумал, что еще пару часов такого нервного ожидания, и его пригласят на свадьбу шафером.
— А, может, и женюсь. Знаешь, вот. Ласковая она. Как прижмется, так и на душе хорошо. А эти, побегушки, с ними весело, конечно, и жарко на сеновале лежать, да только по делу, ну как... сегодня она с тобой, а завтра... — Каспер, вдруг, вздохнул как-то совсем сердечно и этим выдал свое волнение. Поняв это, он сразу разулыбался Эмилю и, переводя тему, спросил. — А твоя невеста, она какая?
Эмилю стало не по себе от такого вопроса. Он с радостью бы лучше послушал еще про невесту Каспера, чем говорил о себе. Какая она, Итта? Не объяснить. Любые слова, в сущности, всего лишь слова. Говори, ни говори, Касперу не увидеть ее портрета.
Охотник смотрел в окно. Струйка дыма медленно шла из чаши трубки, которую он держал перед лицом. Надо было что-то ответить.
— Она добрая, очень добрая, — смущенно сказал Эмиль. — И красивая...
— Смотри... — Каспер перевел взгляд от окна на Эмиля, и Эмиль увидел, как в его серых, прищуренных глазах полыхнули отсветы далеких вражеских факелов. — Идут...
Эмиль услышал еле различимый протяжный звук горна. И тут же спохватился, ожил колокол на пожарной колокольне.
Каспер вскочил, высунулся по пояс в окошко и, перебивая колокол, заорал, заголосил дурниной:
— Иду-у-у-ут! Трево-о-ога! Трево-о-ога-а-а!
Эмиль вгляделся в даль. В полях двигались огни.
Много огней, точно рой светлячков медленно полз к городу.
— До них еще верст пять, — проговорил Эмиль.
Часовые подорвались, бросились передавать сигнал дальше. Вспыхнули загодя установленные на укреплении факелы. Всполошились и заняли позиции лучники. Колья, сваленные небольшими кучками вдоль забора похватали те, кому не досталось копий и топоров. Заметались у печей женщины, приставленные к разогреву смолы.
«Дожили... — чувствуя холодный пот, струйкой бегущий по спине, подумал Эмиль, — дожили... До каменного века скатились.»
Но думать об оружии древнего мира ему было еще противнее, чем о регрессе.
Вереница огней медленно приближалась. А вместе с ней накатывало осознание реальности происходящего.
Эмиль понял, что все, случившееся до этого — суета, ожидание, подготовка, хоть и пугало, но не взаправду. Так пугает театральное представление, когда боишься не за себя, а за героев, в глубине души веря, что с тобой такого никогда... тебя минует. Тебя все минует. И страх, и разочарование, и старость, и смерть... Тебя минует...