«Я просто буду стрелять, — одернул он поток бесполезных рассуждений. — Целься, стреляй, уклоняйся, целься, стреляй, уклоняйся. Математика несложная.»
Он поднял с пола арбалет и развязал мешок с болтами.
Арбалет Каспера уже облокотился на подоконник. Охотник подложил под него перевернутую птичью поилку. Для высоты, для устойчивости. Эмиль решил, что будет целиться, стоя перед окном на коленях. Он прикинул позицию. Прижал приклад к щеке, прицелился. Пальцы спустили рычаг, арбалет дернулся, тетива щелкнула, и куст бузины, растущий по другую сторону рва, зашатался.
— Зачем? — удивился Каспер.
— Пристреляться, — ответил Эмиль.
Он услышал свой голос спокойным и сам тому удивился. Нужно было проверить, насколько далеко и точно улетит его болт. Одним меньше, да. Зато теперь Эмиль знает, что подпустит врага только до колодца.
Он упер арбалет в пол голубятни и несложным движением, которое когда-то показывал ему отец — Матис Травинский, натянул дуги.
Длинный огненный змей полз по земле и колыхал травы — шевелились туманные луга между вагенбургом и далеким лесом.
Минуты текли. Сначала до Эмиля дошел запах дыма, потом слуха достигла нарастающая какофония звуков, от которой отделился и разрезал ночной воздух тонкий комариный писк.
Лучники были уже у колодца и пустили первые стрелы. Самые первые, горящие в ночном небе, словно птицы из древних легенд.
Каспер, красный от напряжения, прицелился и, не глядя на Эмиля, кинул:
— Стреляй! Уже можно!
Эмиль не мог. Не верил, что вот эти вот бесчисленные, выныривающие из оврага, прущие напролом через ловушки, через спрятанные во рву колья крошечные фигуры — это и есть самые настоящие живые враги, и если он... если он не выстрелит...
Он не выстрелил.
Через укрепление летели горящие стрелы. Как то так ... легко, на этот раз почти беззвучно. И кто-то первый крикнул. И кто-то упал. И запахло жженой травой и жженой тряпкой. И снова кто-то упал. Тот старик в красной рубахе. Раненный в плечо. Упал на колени.
Бух... Бух... Гулкие удары бревна по укреплению. Еще. И еще. И снова. Карнаонцы — мелкие полурослики, злющие, чернявые крысы с обвислыми усами полезли через укрепление. Горожане навалились толпой, сбрасывая их заточенными копьями, тыча колья в щели, отпихивая наемников, точно взбесившихся щенков.
На головы полуросликов потекла расплавленная смола, погнала волну криков и визгов, разорвала почти молчаливую возню у вагенбурга, среди которой Эмиль различал только сдавленный хрип старика в красной рубахе.
Карнаонцы лезли. Горстями, стаями, все разом. Их сталкивали кольями, сбивали мотыгами, вилами и топорами.
Бух.. Бух...
Здоровенный волколак с ведьмой на спине сплелся из темноты на двух перевернутых телегах, заскреб когтями, выплюнул утробный рык и внезапно заскулил как скрипучий замок — мерзко, тонко, протяжно. По доскам потекла черная кровь. Металлические штыри, вбитые пацанятами в телегу пропороли чудовищу брюхо. Восседавшая на его спине старая ведьма — пародия на здоровенного мужика, разодетая в меха и кольчугу, в плоском как перевернутая сковорода шлеме, ругаясь грязно и басом, качнулась, рубанула мечом по ополченцам, но потеряла равновесие и была сбита с забора десятком кольев. Девушки, среди которых Эмиль видел Лису, набросились на ведьму, исступленно колошматя по ней мотыгами, пока не забили насмерть.
Висящий на перевернутой телеге волколак истек кровью и издох.
Бухххх... Бухххх... Бухххх...
Часть укрепления рухнула под ноги ополченцев, в образовавшуюся прореху хлынули низкорослые мужики с тесаками. И мгновенно все смешалось. Тесаки, топоры, вилы, колья, копья, мотыги, крики, брань, лязг столкнувшейся стали. Потекла кровь.
Только что бывшие живыми люди внезапно оказались неподвижно лежащими на земле. Эмиль видел, как на них наступают мощные лапы волколаков — это через дыру в укреплении проворвались восседающие верхом три матерые старые ведьмы. Перед ними скользили по земле, извиваясь между ног ядовитые дигиры. Твари, с оскаленными длинными мордами. С телами-сосисками, покрытыми сегментированными, блестящими в свете факелов, панцирями. Яд их убивает за час...
— Твари, твари, вот жеж твари... — Каспер перезаряжал и стрелял. Снова и снова. И говорил сам с собой, обрывками мыслей, замолкая лишь перед самым выстрелом, на секунду-другую. Ругался грязно и как-то буднично. Ворчал. — Сучка! Ведьмова блядина! На! Держи! Ща! Подойди ещё! Вот так! Рачего отродье. Ляжете у меня. Ляжете рядышком...