Стрелы его арбалета терялись в месиве тел внизу. Эмиль не понимал, кого из них убивал Каспер. Кто-то падал. Волколаки, дигиры, карнаонцы. Грызли. Рвали зубами. Вцеплялись в горла.
И нарывались на колья, на вилы, на кухонные ножи, но перли вперед, убивали, прибывали, мясом платили за каждую смерть.
— Стреляй же ты! Ну! — Каспер ткнул Эмиля локтем в бок. — Стреляй, щенок!
Лежащие на спусковом рычаге пальцы онемели.
Внезапный глухой удар пожарного колокола перекрыл все звуки. А когда колокол стих, откуда-то сзади, с боков, изнутри осаждаемого города хлынули другие звуки. Волколачий лай, женские боевые крики, лязг мечей, вопли боли и чавканье хищных зубов. Во двор гончарни со стороны города ворвались ведьмы с окровавленными мечами и копьями, и промчались победным кругом, сидя на спинах волколаков и стоя в стременах, как эквилибристы на карнавале. Снова ухнул пожарный колокол, его перекрыл хриплый, жесткий голос капитана с горделивыми усиками:
— Впереоооод! Впереоооод...
Справа, слева... откуда-то — Эмиль не видел, не понимал — налетели конные гвардейцы. Обнаженными палашами врезались в отряд морриганок. Волколаки прыгнули, впились лошадям в ноги, в шеи. Полетели на землю отрубленные ушастые головы. Полетели на землю всадники. Лязг, вой, хрип, лошадиное ржание. Сдавленные мужские крики, визгливые женские. Ведьм было больше, они сражались как бешеные.
Это было похоже на пляску демонов, на внезапное безумие с картин Вардажио. Гибель мира, изображенная художником, свидетелем катастрофы, красочными иллюстрациями из учебника. Мира, сошедшего с ума.
Теперь, по прошествии пяти столетий, подобное дикое действо разворачивалось во дворе гончарни. Гибель маленького мира, города с населением в пару тысяч человек.
Ведьмы. Ведьмы. Настоящие, не с картинок, разодетые в меха, укрытые доспехами, вооруженные мечами, луками. Они бились плечом к плечу черно-белыми моногамными парами. Они чтили свои запретные связи, почитали их за высшие, единственно правильные, черные и белые. Любовь противоположностей, не по полу, по цвету кожи. Шахматные королевы. Жадные убийцы.
— Бляди! — Каспер выстрелил. Волколак под черной ведьмой упал. Уронил ее. Ведьма, гибкая, сильная, в мехах и кольчуге, со стальной шапкой на смоляных кудрях уронила копье, подскочила, выхватила из ножен меч, размашисто рубанула им по лицу ближайшего гвардейца, крутанулась, следуя за летящей окровавленной сталью и уколом пропорола бедро его товарищу. Ловко резанула по ногам лошадь и пошла сверкать мечом в гущу битвы.
Ее белая как снег жена пустила в голубятню стрелу.
Эмиль отшатнулся в сторону, успел.
«Зачем, зачем, — думал Эмиль. — Что им нужно? Что?» И сразу себе отвечал. — «Запретную землю. Древние артефакты. И золото. И вот этот дикий, первобытный азарт убийства, которому, сколько не читай, не мучай историю древнего ли, нового ли мира всегда, абсолютно всегда находилось достойное, а иногда и высшее, сверх важное оправдание».
— Суки, суки, суки! — ворчал Каспер. Пот тек по его лицу. — Ты! Белоснежка! Не жить тебе.
Он снова перезарядился, поднял к щеке арбалет... Новая, выпущенная белоснежкой, стрела вошла ему прямо в прищуренный для прицела глаз, прошила веко, глазницу и утонула глубоко в голове, там, где только что рождались, и вдруг перестали рождаться мысли, чувства, воспоминания, чаяния, надежды, мечты....
Каспер выпустил арбалет из рук, завалился сначала чуть назад, а потом рухнул боком на пол голубятни. Под ноги Эмиля.
Эмиль отшатнулся, привалился спиной к стене и судорожно хватанул воздух.
«Дыши, — велел он себе. — Думай. Не переставай думать. Никогда...»
Еще одна стрела прилетела в окно голубятни. Со двора несся шум совсем близкого боя, внутри гончарни тоже бегали, кричали, командовали, тащили раненых.
«Кипящая смола.... — Эмиль замер у стены, сидя на корточках, сжимая арбалет. — Как это нелепо.»
Он сам не заметил, как закрыл глаза. Чтобы не видеть мертвого Каспера. Чтобы собраться с мыслями, спрятаться... Запах дыма и пролитой крови входил в него удушливой волной.
Он так и не сделал ни одного выстрела. Трус. Тряпка.
Историю делают смелые. Да! Такие, как Каспер. Не он. Не он. Холодная злость на себя самого сковала руки и ноги.
Он мотнул головой и открыл глаза. Больше ни одной стрелы не залетело в окно голубятни. «Ведьмы решили, что сняли стрелка!» — понял Эмиль. Он проверил взвод и снова встал на колени перед окном.
Вагенбург в нескольких местах завалился и горел. Гвардейцы рубились с ведьмами прямо у входа в гончарню. Двор был сплошь покрыт телами убитых и раненых. Карнаонцы, ведьмы, гвардейцы, горожане — все вперемежку.