Осторожно, чтобы не спугнуть набухшую под носом каплю крови, Эмиль отцепил пояс, снял с ведьмы меч и надел на себя. Этот меч уже убил многих по эту сторону баррикад, теперь власть переменилась... Так справедливо. Так хорошо. Тяжело. Но хорошо. Правильно.
Кто-то взял Эмиля за плечи, развернул, потряс, отлупил по щекам. Несильно, но внятно. Эмиль увидел гвардейца. Где-то он встречал уже этого человека в красном мундире. Где-то в прошлой жизни. Давно. Вчера.
— Парень! Парень! Ты совсем тронулся?! Отдай сюда. Слышишь? Слышишь?
И тогда Эмиль возродил свой голос. Ощутил, как он пробился через ком в горле. Пробился тяжко, усилием не его, а чужой воли.
— Меч мой... Я убил... Мое право...
— Ты? Ты убил куре главной сучки?!
— Да...
— Брешешь!
— Арбалет мой... значит... я...
— Или Каспер. Он...
— У Каспера... охотничьи стрелы... , у меня — боевые болты.
Гвардеец убрал руку с эфеса морриганского меча, достал из ножен свой кинжал, склонился над ведьмой и принялся выковыривать лезвием торчащий из виска убитой болт.
По лицу ведьмы потянулись три струйки: две — из ноздрей и одна — из расковыренной в черепе дырочки. Красные тоненькие ручейки расчертили белоснежное лицо и потекли на белоснежные волосы.
— Действительно, боевой болт, — гвардеец вытащил окровавленный болт, вытер его об траву и, протянув Эмилю, уважительно похлопал мальчика по плечу. — Молодец! Просто везунчик! Меч твой, заслужил. Да!
Его ещё раз похлопали по плечам. Уже другие руки, другие люди. Эмиль шатнулся, сделал несколько шагов в сторону от убитой, чтобы не осквернить момент, не опозориться, чтобы просто сделать несколько шагов, потому что кто-то внутри него велел ему это сделать. Потом он упал коленями в вытоптанную землю и вывернул под себя весь желудок до самых кишок...
️
Глава 32. Ольховый слоник
Воняло кровью, железом, гарью и предрассветным туманом. Воняло смертью, да так, что никакой нашатырный спирт не помог капитану Лацгусу собраться с силами и отдать последний неизбежный приказ - отступать...
Горделивые усики его были отлично видны даже из леса. Наверняка морриганки оставили разведчиков. И хорошо. Даже отлично. Пусть смотрят. Это я вам накрутил хвост, девочки… Да, именно я.
Он привалился спиной к колесу телеги, притянул к коленям свой верный окровавленный палаш и замер, стараясь шевелиться как можно меньше.
Трехгранный наконечник стрелы вошел командиру в бок глубоко под ребра и поселился там, видимо, навсегда. Ни вздохнуть, ни охнуть, ни жить с этой паскудной ситуацией.
Капитан Лацгус прекрасно осознавал, что сидеть вот так перед всеми умирающим пугалом победы - его последняя боевая задача.
И он сидел.
А город горел.
Хотя какой, к лешему, город. Хутор... Большой старый хутор на возвышенности. Лет двести, наверное, уже ему. Разросся за это время. Но построили хутор на совесть. Те ребята понимали - рано или поздно отмахиваться придется любому. Самому сильному, самому слабому, самому хитрому... Не на честь, а на жизнь… Должно быть, им тоже приходилось, а теперь пришел черед и этих бедняг.
«Твою ж ведьму...» - подумал капитан, оглядывая мутным взором собравшихся перед голубятней выживших горожан. Обычно благочестивые, чистенькие, как и всякая вольная, не отягощенная барщиной фронтирная жизнь, теперь эти люди были растерзаны и черны от своей и чужой крови, перемотаны лоскутами ткани, изувечены ранами. Дым пожарищ, лениво уползающий вниз по холму, служил этой толпе зловещим фоном. Кто-то там в отдалении пытался что-то тушить, но остальное, видимо, сгорало уже бесхозным.
Не помешало бы подсчитать трупы, прикинуть статистику. Ведь что-то они все-таки навоевали, ничтожной горсткой профессиональной пехоты и толпой деревенщины, умеющей драться только на кулаках. Мда... Дорогому Мулинариусу, старому штабному мухомору из Королевского колледжа, понравилось бы такое... Сюда бы его, в его тапочках с золотыми пряжками…
- Конандин! Конандин! - капрал, тот, с заячьей губой, один из семи, оставшихся в живых и один из троих, способных стоять на ногах из его отряда, разлепил ему веки. - Нто данше? Денать нто?
- Эва… Эва… эвакуируйте всех… нахрен, капрал! - выплюнул Лацгус и снова прикрыл глаза.
Видимо, он сказал громко. Перекрыл своим утробным хрипом вой овдоведших женщин, стенание стариков и старух над павшими чадами, перекрыл он и немой вопрос всех оставшихся в живых после боя, заданный не то чтобы ему, но в общем ему: "Что делать?" Ирод! Угробил наших мужей, сыновей, дочерей… И что теперь?!!!"