И началось наперебой: «Куда? Зачем? Почему раньше не ушли?” Кто-то заорал про трусость, про стариков. Мол, не довезем, не выдюжим. Мол, зачем тогда воевали.
Дурачье! Как коротко и внятно объяснить этой деревенщине, что если ушли бы раньше – их бы догнали на дороге и даже не порубили бы, а просто порвали волколачьими пастями и когтями безответно, как на охоте. Как втолковать простофилям, если у тебя пробитое легкое, полное крови, и каждая буква – ведьмово море боли? Эх, бабы- бабоньки, просто заткнитесь, юбки - в руки и бегом за скарбом…
Капитан попытался гаркнуть, но вместо этого чихнул кровью и перекосился от боли. Он удержался вертикально, сохранил неподвижность, - то ли мертвый, то ли спит... веки тяжело опущены… словно этими веками пытается удержать последние силы. Держит, как может. Глазами. Скупыми движениями. Этой вот позой каменного изваяния...
Не разлепляя век, капитан Лацгус запрокинул голову и, открыв шире рот, потому что так было удобнее рожать слова, проплакал-пролаял:
- Дуры! Гребаные дуры! У вас дети живы! Вам что, мало?!!
Снова ропот, угрозы, вой. Нажитое, родное, наличники новые, забор покрасили, теленок народился…
Капитан сжал зубы, а заодно палаш. Не было сил говорить. А говорить требовалось.
Фельдшер… Ему помог бы фельдшер, но фельдшер лежит где-то здесь… среди мертвых тел, и даже может порублен кусками... Весь двор как мясницкая...
Он собрал силы и чуть воздуха под связки. Все ждали, что он скажет. Как бы не ярились несчастные чучане, больше слушать им было некого. Староста тоже погиб.
- Они могут вернуться... - капитан переждал приступ кровавого кашля. - За вашими детьми. Могут… Вернуться… Они знают, что людей у вас не осталось. Ничего не поделаешь… надо… бежать. К герцогу… в замок Флевинда… за крепкую стену.
Бабы вновь закричали. Как же… надо похоронить убитых.. своих... По всем правилам… обрядам…
Больше капитан не миндальничал.
- Час на сборы! - прохрипел капитан последнее. - Раненые едут в госпиталь… Во Фьюн-гавань… Это… приказ. Остальные - либо с нами. Либо - идут нахрен!
И он снова закрыл глаза.
Возмущенные крики еще какое-то время доносились до его ушей. Ругань. Споры. Голоса крестьян, горожан, гвардейцев. Его ребят осталось семеро, и только трое… могли стоять на ногах..
И девушка, эта бойкая, самая боевая девушка с короткими осенними какими-то волосами, в желтой юбке … она тоже осталась лежать во дворе гончарни. С отрезанной рукой и стрелой в девичьей красивой груди. А он-то, дурак, хотел к ней подкатить после боя… пообщаться, может поцеловать за сараем…
Не было больше сил подкатывать, хотя капитан Лацгус был еще очень молод - тридцать один в сентябре.
Эх... Девушку, эту девушку, Лису, кажется, да, Лису… ее было безумно жаль…
***
В детстве Эмиль не особо любил играть в войнушку, редко бегал с самодельным мечом по огороду и не стремился превращать кресла в роанских рыцарей. Этим забавам с упоением предавался Эрик. Выставив в полусогнутой руке деревянный меч и тем самым подражая мушкетерам из детской книжки, тощий и красный Эричек делал выпады в сторону зеленого, с дубовыми подлокотниками бабушкиного кресла и вопил:
- Трусливый роанец, сдавайся! Или я проколю твое паскудное горло вот этим вот клинком. Ах так! На! Получай!
И тыкал кресло в широкое изголовье. Раз! Ранен! Два! Снова ранен! Три! Убит!!!
Или гонялся по двору за ошалелыми курицами, рубя воздух и грозно, но не грязно, потому что боялся бабушку, ругаясь на невидимого врага.
- Стой! Рачье отродье! Тебе не уйти от разящего! Предатель! Убивец детей! Позор человечества! Я расправлюсь с тобой по чести!
А потом остервенело, наотмашь рубил деревянным мечом крапиву, пробивая себе дорогу в заросли малины - в стан супостата врага. И застревал там надолго, возвращаясь весь в крапивных волдырях, царапинах и с измазанной розовым соком физиономией.
Или притаскивал в дом здоровенный желтый кабачок и, держа его за толстый стебель, как голову за волосы, вставал на пороге, широко расставлял ноги и возглашал:
- Вождь племени каннибалов повержен мечом отважного рыцаря. И так будет со всяким, покусившимся на жизнь наших дев.
Кабачок в его руке отрывался от стебля, падал и катился по полу под стол…
Порой Эмиль все-таки присоединялся к брату, тогда игра непременно заканчивалась дуэлью, и не потому что у близнецов возникали разногласия, а потому что живой враг оказывался куда более привлекательным, чем воображаемый. Они сталкивали мечи, набивали друг другу синяки и шишки, по очереди повергая соперника в дворовую пыль. А потом вместе лезли по малину, уже за этой сакральной трапезой доругиваясь, кто же все-таки кого победил. И всякий раз им обязательно влетало от бабушки за бандитский вид, за бессовестно подранные шорты или за синяки, или так, ни за что конкретно, а просто для острастки.