- Э! Стрелок!... Где твой конь? Он нужен…
Оставаясь под властью шахматной метафоры, явно во спасение призванной его шокированным подсознанием, Эмиль мысленно представил деревянную шахматную фигуру со сколотым ухом и подумал, рассеянно глядя на местного стражника в синей тужурке:
"Конь… Им нужен конь. Мой Буба. Совершенно незаменимая фигура в сложившейся партии… да.”
Капитана подхватили двое гвардейцев, велели крестьянам установить исправную телегу на колеса и теперь искали коня, чтобы впрячь его в эту повозку, куда уже уложили капитана и других раненых.
- Исправные телеги! Ведите лошадей! У кого там из вас, скупердяев, заныкано! Все равно пропадать! Ну, что уставились?! Возьмите себя в руки уже, еш твою меть!
Наступив на длинное змееподобное тельце дигиры и хрустнув им как льдом на морозе, Эмиль медленно побрел к сараю, куда спрятал Бубу.
Вокруг него, в дыму и тумане плавали какие-то тени растерянных, раненых, обезличенных горем людей. Кто-то рыдал над трупом. Эмиль услышал страшный в своей бессмысленности шепот несчастной бабы: семь, семь, семь… какая-то ведьмова мантра безумия. Проклятия на головы серных ведьм. "Семь, семь семь…" Решительно ничего это не значило. И ничего нельзя было изменить.
Он видел Лису, вернее ее изувеченное тело. Веселая была, смелая девушка, осмеявшая его осторожность. Как отважно и ловко она отрабатывала мотыгой по головам карнаонцев!
Эмиль сунул руку в карман, потрогал фейский бубенчик и, сплюнув тугую слюну, вошел в сарай.
***
Где-то около обеда капитан открыл глаза. Он лежал в телеге, чувствуя по бокам теплые тела других раненых, впереди за вожжами сидел кучерявый дылда-стрелок. Тот, который снял белую куре, чей грязный от крови меч теперь красовался на его спине накрест под арбалетом..
Вроде бы парень ехал в Озерье. С Озерьем этим год от года одно и то же — именно такие дылды шарашатся в это самое Озерье туда-обратно. Дезертир этот штопаный, с которого все начиналось, тоже в ту сторону попер. Чего вдруг? Гнездо у них там, что ли...
Да ну их к лешему... главное, приказы исполняются, они все-таки вышли из Чуч. В каком составе и как это выглядело — предстояло выяснить. Но для этого пришлось бы сесть и оглядеться, а шевелиться капитан не мог - сил не было.
Перед его лицом качалось пасмурное, прохладное небо, серое, как стены его родной казармы, куда его привезли в восьмилетнем возрасте добросердечные победители роанской войны. Не в приют для сирот на Судринке, откуда бы он дорос до работного дома или чего похуже, но в строгую обитель муштры и закона. Что-то вроде вольера для породистых собак, куда, видимо, отбирали исключительно по внешности и телесной крепости. Оттуда пришлось вырасти в бравого рубаку с щегольскими усиками.
Сознание его плыло и покачивалось подобно небу.
По-дурацки все вышло. По-глупому. И лучше бы ему этот узел не разматывать. Просто спокойно уснуть. Но узел разматывался сам собой. Накатывали сцены. Фрагменты событий последних дней. Становилось интересно. Как книжку читать. Хорошую, интересную книжку, а не это вот что они там пишут, эти толстолобики со стеклами на лицах. Но вот именно жизненно, как люди живут. Как они любят, как они страдают, как остаются в дураках. Череда идиотских обстоятельств. И Ксенина истерика по поводу его частых отъездов, ее растрепанная прическа, выбившаяся на лоб ржаная прядь и зеленые камешки в ушах, ее злые, обиженные глаза, визгливый, ревнивый поток упреков, такой необузданный и нескончаемый, противный, как поросячий визг. Разве он ненавидел женщин когда-нибудь? Нет. Он их всегда, всегда любил. Причем по-настоящему и всех. Даже некрасивых и старых, любил искренне. Как любил бы мать, будь она жива. Вспомнил он голую пятку Леви, торчащую из-под одеяла, свой несдержанный матерок. Он ушел, чтобы не рушить мебель из-за неугомонной бабы, не пугать сына, и без того разбуженного ее криками, ушел из дома в ночь, хлопнув дверью, отправился прямиком в «Кювет», где надрался, себя не помня.
А наутро наш стихотворец припожаловал из столицы, на дивизионный смотр. Кажется и раз в пять лет не заедет, а тут вдруг объявился... ну теперь понятно, почему. И вот старина Лацгус перед строем дышит перегаром и качается, как березка на ветру, едва не срываясь в горизонтальное положение. Хорошо, что полковник его вовремя разглядел в свое чертово пенсне, побагровел и вытолкал его с плаца взашей, весьма вовремя, надо сказать, аккурат за минуту до восхождения его величества из кареты на небосклон.
Потом на штабной гауптвахте полковник проорался на него на славу и даже приложил пару раз сухим стариковским кулаком по шее, хорошо так приложил, отец-командир щедрейшей души и старой школы, знает порядок вещей.