— Еще бы! Это Дина Маневич. — Я узнала фигуристую девушку с черными локонами, выбивающимися из-под меховой шапочки. — Звезда третьего курса. Она каждое утро выходит в коридор с ковриком и делает упражнения на растяжку. А вечером мажет лицо сметаной и ходит по общежитию как мумия.
— А-ха-ха! — расхохотался Эрик. — Сливаешь мне все секреты красоты? Та-а-ак. Тогда вон про ту мне расскажи!
— Блондинку? — уточнила я.
Эрик показывал на девушку с белоснежной косой, которая катилась впереди нас, рядом с подругами.
— О да! Вот про нее. Давно за ней наблюдаю в столовой. С тех пор как какой-то растяпа, да будет благословенна его криворукость, пролил ей на грудь сок из стакана. Кофточка прилипла. Ну, ты понимаешь...
Я чуть не споткнулась от таких откровений. Интересно как получается. Он вроде тут со мной, а говорит о других девочках. Да еще про грудь.
— Я ее не знаю, — стараясь не показать, что уязвлена, сказала я, сама не заметив, как отпустила руку Эрика и сбавила скорость. — Она, кажется, на первом этаже живет. Видела пару раз...
— Ясно! — Эрик развернулся и поехал передо мной спиной вперед. — Да ладно тебе, я специально спросил, чтоб посмотреть на твою реакцию.
— Вот как? Специально? — И тут я споткнулась о какой-то бугорок и полетела прямо на Эрика.
— Вы что делаете, дурачье?! — запоздало крикнули нам едущие позади ребята, те самые музыканты, играющие «всякую странность». Их девушки — эта Дина и еще какая-то смазливая — взвизгнули, но я уже сбила Эрика с ног, он схватил меня во время падения и дальше мы ехали уже на его тулупе. Эрик на спине, я — на нем. Студенты только успевали разъезжаться в разные стороны. Потом движение замедлилось.
— Твою ж... Итта! — простонал Эрик, продолжая крепко держать меня за плечи. — Разве можно так ревновать? Чуть нас не угробила. Живая?
— Да, ты же меня поймал.
— Не просто поймал, а практически покатал на себе.
Мы осторожно поднялись, и выяснилось, что Эрик не может наступить на правую ногу. Подъехала испуганная Ванда:
— Вы в порядке оба?
— Честно говоря, нет, — простонал Эрик. — Кажется, я подвернул лодыжку.
Мы с Вандой сняли коньки и помогли отвязать коньки Эрику. Он охотно оперся на наши плечи, и, не переставая шутить, постанывать и кривиться, попросил просто усадить его на бревно.
— Тебя надо в лазарет! — строго сказала Ванда.
— Не-не-не! — запротестовал он. — Я посижу, может, пройдет.
— Тогда я схожу за Эмилем, — предложила я.
— Вот уж точно не надо! Лучше уж сразу в лазарет. Идите катайтесь, девчата, я посижу.
— Совсем, что ли? Катайтесь! — Я села рядом. — Прости, пожалуйста...
— Ага! Еще скажи, что снова чувствуешь себя виноватой. — Он вымученно улыбнулся. — Ну что, темная дева, согрелась? Я говорил: коньки — это здорово!
Не знаю, сколько мы просидели на бревне. Я рассказывала Эрику про всех девочек, которые проезжали мимо, про всех, кого хоть сколько-то знала. Эрик улыбался и шутил. Я ловила на себе его взгляд и слушала его чувства. Ему было больно и холодно, но при этом очень хорошо рядом со мной.
Потом прибежал Эмиль. Ванда все-таки за ним сходила. Эмиль отругал нас обоих за то, что мы сидим разгоряченные на морозе, и мы с Эмилем довели Эрика до его кровати. Потом Эмиль прощупал пострадавшую лодыжку брата и сказал, что естественное обморожение пошло растяжению только на пользу, и нога, скорее всего, не опухнет. Эмиль как всегда оказался прав. Эрик похромал пару дней и снова забегал по Туону с таким азартом, словно хотел перезнакомиться и подружиться с каждым. Его жадность до интересных людей была мне понятна, но, в отличие от него, я ждала, когда новые знакомства завяжутся сами собой.
На каток я больше не ходила. Застряла за курсовой работой по композиции. Время сессии приближалось, а у меня еще, как говорила бабушка, с курсовой было «ни у шубы рукав».
А потом с моря опять нагнало тучи, и они вытрясли на Туон весь запас снега, который не успели донести в декабре. И воцарилась настоящая зима. С высоченными сугробами, с нестерпимо ярким синим небом, с суетливыми сороками, все теми же красными снегирями, с тяжелыми белыми шапками на деревьях и, конечно, со звездными ночами, зелеными от северного сияния. Каток завалило, мороз лютовал. На улицу страшно было сунуть нос — отваливался сразу.