Прокричала где-то предрассветная птица — тревожно, тоскливо.
— И тут меня перекрывает... и я вижу все это... глазами пацана... этого пацана.... но вижу-то своими... вижу, вспоминаю как это было... так же точно, зашли, такой же бандой пьяной... такие же... как мы теперь заходим... и вижу, заходят-то в тех же самых мундирах, в каких мы сейчас... в каких я сейчас захожу... И так же... Девок за волосы на лавку... мать пинками в подвал... а меня на улицу. Так же... аккурат... в точности...
Голос капитана затихал. Он устал.
Эмиль отпил из меха один глоток, а оставшийся отдал капитану. Непросто было услышать такое, но видимо что-то подобное крылось под каждыми горделивыми усиками.
Плечи капитана вздымались, точно он раздумывал, умереть ли теперь или все-таки досказать. Эмиль не удержался и помог ему:
— И что же было дальше, господин капитан, — спросил он без особой надежды. Да, капитан и так сказал достаточно. Теперь уж точно не откроет рта либо до полного выздоровления, либо вовсе.
Но капитан, напротив, перейдя на более банальный тон, продолжил:
— Сорвался я... на своих бойцов... с кулаками сначала... потом с палашом. Одного ранил, двоих покалечил, еще одному ногу сломал... Повезло, что не убил никого. В окно, и тикать. Ускакал хрен знает куда, думал схорониться. Какое там. Поутру уже нашли. В цепи заковали. Привезли на опорник. Там генералы, полковник наш. И судья гарнизонный. Ну, думаю... кабздец. Сейчас повесят. И правда. Виселица уже стояла. Но тут. Хирург наш дивизионный. В позу встал. Совсем, говорит. О-по-ло-у-ме-ли господа. Какой дезертир. Молодой. До чертей допился. У него. Горячка белая. Он больной. Его не вешать надо. Его актировать надо и на больничку. Генерал в залупу полез. Повешу, мол, сейчас же. И знать ничего не знаю... Они чуть не подрались. Старые друзья. Доктор кричит. Вы же сами. Сами, кричит. Сами им позволяете. Позволяете там. Пить в три горла. Поощ...поощряете.. Чтобы совесть свою залить. Понимаете, что творите. Сами приказы эти... А сами потом вешать. Это же ваша. Ваша вина...
Капитан снова затих и болезненно прокашлялся. Черты лица его заострились как на грифельной гравюре. Он явно спешил рассказать эту историю, как анекдот, который жалко уносить с собой в могилу. Рот его спазматически улыбался. Хороший, веселый анекдот. Жизненный. Анекдот про людей. Не про всякую блажь.
— Короче, вытащил меня... из петли... добрый доктор... вытащил.... Потом... потом... месяц больнички... полгода в крепости... два года в дисбате... причем первый... строго на карачках... даже срать на карачках... а потом... потом простили... простили потом... вернули... капрала почти сразу... капитана вот на новый год... — капитан закашлялся, закрыл глаза и примолк. Он уснул, а Эмиль больше не спал. Не мог. Рассказ капитана его потряс. Был ли это горячечный бред или правда? Эмиль чуял, что правда. Такая, которую всегда прячут от детей, надежно — во воторой подпол, как дед прятал трофейное оружее, как он, Эмиль прятал свою трусость, как Эрик — детскую, ранимую душу, Кавен — любовь к поэзии, а Итта — двойную природу... Но, пожалуй, правда капитана Лацгуса касалась не только его одного — она касалась устройства мира вообще. Должно быть поэтому о таком редко пишут в книжках, и даже если пишут, даже если пишут — кто там этим фантазерам верит?
Капитана разбудило мерное постукивание колес по мостовой.
Они въехали во Фьюн-гавань. Денек зарождался солнечный. Ласковый соленый ветерок обдувал лицо. Впереди, в просветах между домами, то исчезал, то появлялся шелковый синий кусочек моря, на котором птицами устроились дрейфующие в глубоких водах корабли с высокими мачтами.
Приехали. Вот и приехали. Как же он устал от этой дороги, как измучился. Капитан немного приподнял голову.
Лошади тащили телеги мимо невысоких, спящих еще домов с черепичными крышами, окруженных садами, обнесенных причудливыми чеканными оградами. Сколько же было здесь цветов, лип и акаций! Манерный приморский город — ни дать, ни взять — франт и задавака. По узеньким, вертлявым светлым улицам спешили люди. В основном рабочие порта, ну и лавочники, и, конечно, разносчики, и молочники, и всякие башмачники-лудильщики, да все, кто с раннего утра привык быть на ногах. Все как обычно.
Вот, среди этих спешащих прохожих, на развилке дорог, капитан и увидел женщину. Она стояла на мощеном мелким булыжником тротуаре. Все ее обходили. Не замечали, не обращали внимания. А она стояла, опустив руки, смотрела на него и улыбалась. Лицо ее было смутно знакомо, и знакома была красивая кофта — синяя вышиванка с маками по рукавам. Ему казалось, что память не сохранила ничего из ее портрета, ни черт лица, ни улыбки, ни этой рубашки... а оказывается все она сохранила, просто прятала до поры.