Он смотрел и не мог отвести взгляда.
Телеги как раз столпились у поворота в Карантинную бухту. Дылда-стрелок придержал своего коня, пропуская полную крынок с молоком повозку. Вот сейчас, сейчас они повернут и уедут, а она останется стоять здесь, и он больше ее не увидит... Такое капитану не понравилось, не хотел он опять вот так вот... Или просто страсть как захотелось... захотелось рассмотреть ее лицо поближе. Заглянуть в серые глаза. Все прочее стало вдруг для него неважным, далеким и пустым.
Капитан на удивление легко поднялся со своего обрыдлого ложа, отбившего ему и без того переломанные кости, и также легко, совсем браво, по-молодому подошел к ней.
— Море такое красивое сегодня, — голос ее выплыл из памяти родной далекой песней. — Спокойное, синее. Маленьким ты очень любил море. Помнишь?
Он кивнул. А ведь и вправду, маленьким ему до восторга нравилось шлепать голыми пятками по раскаленному песку в пену прибоя. Волна набежала — окатила тебя до пупка, отхлынула — оставила под ногами камушки и медуз... и эти крепости из песка... легко построить, легко сломать...
— Идем? — она мягко взяла его за руку.
Рука ее была теплая, долгая дорога манила...
***
На въезде в Купеческую Гавань утренний морской бриз забрался Эмилю за шиворот и ободряюще, даже заискивающе потрепал кудри, вкрадчиво напевая что-то смутно знакомое. Песню вчерашнего детства. Он снова был дома, в Купеческой Гавани или, как ее называли военные, Фьюн-Гавани. Слава солнцу, доехали! Он уже и не верил. Все последние версты поглядывал через плечо на капитана. Тот спал, грудь его нервно вздымалась, и у Эмиля появилась надежда.
Он старательно правил Бубой, не выпуская вожжи из усталых, почерневших и огрубевших рук.
А потом начались знакомые улицы, запахло морем, соснами, рыбой, и оголенная, в избытке испытавшая душа Эмиля провалилась в спасительный калейдоскоп воспоминаний.
Ты слышишь, парень, стук колес,
Всего-то восемьдесят верст...
— всякий раз напевал дедушка, когда вез внуков на ярмарку. Между Долиной Зелёных Холмов и гаванью верст было семьдесят, но дедушка легко накинул десяток ради рифмы.
Когда тебе нужны штаны,
И много всяческой еды...
Да что там штаны. Всякая вещь, которая только водилась у Травинских, была куплена в этих лавках.
В каждой таверне, что попадалась на пути, они с дедом и бабушкой хоть раз, да обедали.
Тащите гренки, суп и лук,
Как свереб голоден твой внук...
Это уже Эрик. Он рано увлекся стихоплетством и буквально каждому явлению дарил всякие дурацкие двустишия.
Башня водонапорная — общественная уборная.
Вон она, башня, на холме. Черт знает почему Эрик обозвал ее уборной. Возможно за то, что ее серая треугольная крыша напоминала крышу туалета во дворе их дома.
Крикливые чайки носились без всякого порядка. Ругались, вздорили, усаживались на сараи и заборы, искали чем у людишек поживиться.
Чайки сели на заборе,
Это значит рядом море.
Вон ратуша со сломанными часами, башенку с любого поворота видать.
В Гавани у нас всегда
Без одиннадцати два.
Вон высокие корабельные верфи торчат за портовыми складами.
Утонули в море кьяки,
Их скелеты — раскоряки
в небо высоко торчат,
но уже не полетят...
Но верфи — это налево, к воде. А им — направо. В Карантинную бухту. И там Эмиль тоже бывал. Возили деда с приступом. Было что-то. Эмиль маленький тогда был, не запомнил диагноз. Бабушка решила не оставлять внуков на ночь соседке. Взяла с собой в бричку. Так что Эмиль и запомнил то, что только теплый бабушкин бок, к которому прижимался и дремал всю дорогу, а потом лавку со сладостями. Тогда он и траванулся лакрицей. Бабушка думала, что Эмиля тоже придется тащить к тому красному доктору с потными руками, который их все время потирал, точно ему очень нравилось заглядывать пациентам в горла, носы и уши. К счастью Эмиль просто прочистил желудок, Эрику на штаны. Только штаны и пострадали. Эрик и тут разродился рифмой.
В парке городской больницы
Разлюбил Эмиль лакрицу.
Карантинная бухта — большая больница, все побережье обслуживает. Много приземистых, без затей построенных корпусов прямо среди соснового леса. А за лесом уже прибой. Там, у причудливых рыжих корней корабельных сосен, крепко врастающих в белый песок, они с бабушкой и Эриком сидели и ждали дедушку. И с дедушкой все обошлось. А что было — Эмиль так и не выяснил.