На бухту надо было повернуть на главной развилке перед площадью. Не пропустить бы. А вот тут, вот тут в этой крошечной лавочке, которая сейчас закрыта, и на крыльце которой умывается толстый, лощеный, точно в масле выкупанный черный кот, Эмиль выпросил себе на первый взгляд невзрачную, металлическую головоломку, которую собирал три ночи, сидя в детской на полу с коптилкой и отмахиваясь от советов Эрика. Но это уже потом, после того, как пропали родители. Тогда у деда можно было выпросить все, что угодно, даже такую «бестолковую железяку».
Каждый голову ломатель — ерунды изобретатель.
А вот тут, тут, если повернуть налево по узенькой улочке, в белом, как чайка доме живет портниха мадам Буттерблюм. «Такую фамилию, помирать станешь, не забудешь.» — говорила бабушка. У нее, у этой мадам, они прошлым летом заказали себе фраки. Дорогущие фраки, по их необычным, длинным фигурам, чтобы было в чем выступать перед королем.
У мадам, у Буттерблюм
Толстый зад и светлый ум
Мстительно придумал исколотый портняжными булавками Эрик.
Так, краем ветра и стишками забралось Эмилю в душу все самое родное и теплое, всякие дорогие сердцу воспоминания тыкали ему в грудь и напевали. Эмиль вертел головой, но радовался молча, не тревожил спящего капитана.
Только когда телега въехала в ворота госпиталя и остановилась у приемного входа среди других военных повозок, где всякие гвардейцы и санитары, не обращая внимания на вереницу прибывших телег, сновали по своим делам жизни и смерти, тогда Эмиль оглянулся и осторожно позвал:
— Господин капитан! Докладываю...
И осекся. Беззаботная песня утреннего бриза сразу угасла в его душе. Лопнула струна невидимой гитары и наступила полная могильная тишина.
Он бросил вожжи, сполз в телегу и склонился над капитаном, потрогал пульс, приложил пальцы к горлу, снова поискал пульс и сел перед ним в позе мудреца Чо. Тишина накрыла его. Мертвая, всепоглощающая. И в этой ледяной тишине, наотмашь хлестнувшей его едва согретую душу, гнев Эмиля был особенно жгуч и яростен.
Капрал Каленский, тот, с заячьей губой, положил Эмилю руку на плечо, что-то сказал, но, поняв, что ответа не дождешься, сам сел на облучок телеги и взял вожжи. Им рассказали, как доехать до нужного корпуса — прямо и направо. Тринадцать живых раненых нуждались в скорейшей работе хирургов, надо было делать то, что требуется, помогать. Гнев и слезы пришлось отложить на потом. Эмиль взял себя в руки, все сделал как нужно. Просто старался не смотреть в пустое лицо капитана Лацгуса, в эти стеклянные, распахнутые навстречу синему небу и другой, никому не ведомой дороге глаза. Впрочем, капрал Каленский скоро закрыл их ладонью, а потом и всего капитана укрыли с головой гвардейским дорожным плащом. Порядок вещей был соблюден...
Потом ребята Тор Канта поили Эмиля самогоном, хотя он и сопротивлялся, заявляя, что ему-де немедленно надо в Озерье. Его уняли, успокоили, объяснили, что Озерье вывели на Строму и смысла туда ехать никакого нет, да никто его и не пустит, щенка. Донесли до его сведения свежий приказ короля Кавена — согнать всех студентов в Туон и держать там под охраной до окончания военного конфликта. Дорожный патруль пообещал самолично сопроводить парня домой. Потом в Эмиля насильно влили стакан самогона, после чего он, наконец, угомонился и мертвецки уснул в парке перед больницей.
Глава 34. Близкие люди
В ту последнюю в столице ночь я долго не могла уснуть. Вертелась, сжимала компас и вспоминала свидание. Было не до сна. Как же так всегда получается? Мы провели вместе почти год, но все самое прекрасное началось только перед расставанием. Словно именно грядущая долгая разлука заставила нас рвануться друг другу навстречу в этот последний вечер. Мои волосы еще пахли Эмилем, а рука еще хранила тепло его руки. Он спал в соседней комнате, но я уже видела увозящую его от меня бричку, и одиночество уже втекало в мою душу ледяной пустотой. Почему, ну почему все происходит в последний день? Еще пару свиданий, и он бы сломался и поцеловал меня. Может, тогда было бы легче отпустить его на целые длиннющие каникулы. Может, но вряд ли... Наверняка было бы ещё хуже...
Чтобы отвлечься от бессмысленных страданий, я стала думать о глупой выходке Таллигана. Странной выходке. Выплюнуть Эмиля из зала аж на Майский мост. Это могло значить очень многое, а могло не значить ничего. Древняя магия необъяснима.