Утром у дома остановилась крытая повозка, и Дэва забрали «свои». Разрешили взять с собой чемодан с книгами и одеждой. И больше ни его, ни других роанцев, свободно живших два века на территории Северного, никто никогда не видел и не слышал о них ни полслова.
Это было перед самой войной. Стояла ранняя весна, светлая, бело-желтая, только сошел снег и лошади северной армии буквально застревали в распутице.
Сообразив, что происходит и поддавшись уговорам Шако, Натанэ собрала пожитки, завернула полугодовалую Таину в шкуру и пошла пешком по дороге на Юг, прочь от кровавой бойни. До самого Северного тракта ее провожал Шако. А там Натанэ обняла влюбленного в нее, о чем она догадалась много лет спустя, только став по-настоящему взрослой, верного оруженосца и тем самым попрощалась с прошлой жизнью навсегда.
Так Натанэ Элиман, по вольному характеру своему во всех документах и ведомостях сохранившая отцовскую фамилию, прошла насквозь все королевство от Северной границы до Южной. Она шла наугад, выбирая безопасное место для жизни, чтобы растить свою дочь, не боясь, что ночью явится кто-то справа или слева и обвинит в предательстве той или иной, некогда единой, а теперь разбитой на три условных единицы страны.
И это было ее, в тот момент двадцатилетней девушки, самое мудрое решение. За спиной ее остался родной город, полностью разграбленный и сожженный роанскими радикалами, не признающим никаких уступок по отношению к расам древнего мира, нечисти и всем подобным, кем полнилось на тот момент Северное королевство.
Натанэ шла и несла за спиною свое дитя, и шла она не одна, многие тогда бежали с роанской границы, но лишь она дошла так далеко, пока не вышла на скалистый холм и не увидела город, лежащий между двух огромных озер, прекрасных и тихих, синих, окруженных зелеными лесами, и не поняла, что это и есть Озерье, о котором она столько рассказывала ученикам, а теперь вот увидела своими глазами.
Было уже лето, город купался в цветах и зелени, и Натанэ поразило, что дома на юге оплетены плющом и плющ этот цветет яркими фиолетовыми цветами.
Позже, когда ей, как руководителю школы, выделили отдельный дом у самой воды, она рассадила вистерию по все южной стене, и та разрослась так, что на лето дом можно было и не белить вовсе, он по самую черепичную крышу утопал в цветах.
Но это было уже тогда, когда северная гвардия, ценой огромных потерь, при поддержке войск морриганского юга разбила армию роанских радикалов, а затем свергла и уничтожила всю экстремистскую партию. На трон споро усадили юного, чудом выжившего во время кровавой бойни в тайных обережнях дриад королевского племянника — малохольного прыщавого подростка Димира, а сам Грегори до последних дней своих контролировал порядок и экономику Роана, пока не сканчался от последствий полученных в сражениях ран, оставив трон семнадцатилетнему Кавену.
Натанэ не вернулась в родные земли, принявшие в свое лоно сотни убитых северян, среди которых были ее ученики, соседи и многие родственники. К тому моменту все уже знали, как поступили радикалы с изменниками, живущими на северной стороне...
Оптимизм Натанэ сложно было искоренить. Никаких особых трауров она не носила, мужа вспоминала охотно, с любовью, но вспоминала только хорошее, веселое, радостное. И никто из ее друзей, ни тем более Таина — не знали, какая горечь, скорбь или боль потери спрятана в сердце этой свободной, сильной и самостоятельной женщины, посвятившей свою жизнь горячо любимой работе и еще более горячо любимой дочери.
В годы послевоенного голода ей носили рыбу, клали по утрам на крыльцо судака да леща из утреннего улова. Кто? Да кто угодно. Любой, кому она помогла делом, словом, участием или улыбкой. Так что по утрам маленький домик пах жареной рыбой, которую Натанэ просто потрошила, резала на куски и обваливала в муке, если конечно мука имелась на бедной кухонной полке.
Дочь Натанэ воспитывала в исключительной духовной чистоте, ограничивая ее от всякой двусмысленности взрослой жизни.
Тем более Таина пошла характером в отца, от природы умея отличать достойное от недостойного...
Более всего прочего Таина интересовалась языками древности, искусством древнего мира и всем тем, что поистине было интересным и настолько же поистине оторванным от окружающей бедной действительности, требующей от женщины расторопности, практичности и хозяйственности.
Однако своевольная Натанэ советов друзей не слушала и дочери не мешала, отшучиваясь на свой манер поговорками о судьбе и натуре, мол, не одна, так другая все равно верх возьмут.