После снегопада разгребали снег все вместе. И студенты, и преподаватели. Снежки не лепились, зато можно было падать в сугробы, кататься на бампурсах с горки у реки Клячки и делать ледяные лампы...
В один прекрасный и особенно морозный день Борей, Чес, Паул и другие ребята со второго курса выставили целый ряд ведер со снегом в холле женского общежития. Именно женского, чтобы девочки любовались и хвалили мальчиков. Ничего нового. Мадам Минчева не ворчала, не фыркала. Просто выдала две швабры и велела все за собой помыть. И мы помыли. Но потом. Когда ребята изготовили три раза по двадцать ламп.
Процесс был не быстрый. Растаявшую в ведрах воду опять выносили на мороз примерно на час, чтобы вода промерзла не полностью. Ведра переворачивали. Из них выскальзывали готовые ледяные формы, и надо было проверить, болтается ли внутри водяной пузырь. Молотком разбивали дно, выливали оставшуюся воду. И получался огромный прозрачный подсвечник. А точнее, шестьдесят огромных прозрачных подсвечников.
Их выставили часовыми у входов в общежития, рядами вдоль дорожек, группами на снежных покрывалах газонов — повсюду. Затем зажгли свечи, и получились россыпи живых, бьющихся на морозе огней среди темной январской ночи. Близкие лампы походили на костры, далекие — на звезды. Даже по утрам, когда мы, сонные и стучащие зубами, топали из общежитий на занятия, в подсвечниках еще тлели уютные крошечные огарки. С наступлением сумерек в лампах зажигали новые свечи, и красота возвращалась.
Однажды вечером Ванда, погасив в комнате коптилку, сказала:
— Мне кажется, в душе я кахла. Все время хочется спать.
— Все сейчас кахлы. — Я сунула недочитанный учебник в тумбочку. — У нас полкурса лежит на столах на первой паре. А завтра как раз история искусств. Померские узоры и руны. Их больше сотни, и все до последней закорючки придется сдавать Пудренице. Не поспишь.
— По сравнению с анатомией крупного домашнего скота это хотя бы красиво. — Ванда зевнула, подошла к окну задернуть занавеску и ахнула. — Ого! Итта! Иди сюда! Глянь!
Я тотчас выбралась из-под одеяла и бросилась смотреть.
Ночь за окном была непроглядная, ну просто тоннель в Подтемье, да и все. И в этой кромешной тьме прямо на снежной поляне перед нашим общежитием пламенела цепочка из ледяных ламп, выложенных в большое, размером с лужайку перед памятником Имиру Фалерсу, сердце. Горящие в лампах свечи были красные...
— Ничего себе! — Я обняла Ванду, и мы прилипли носами к ледяному стеклу. — И кто это может быть? А вдруг Рир? Он уж так старается за тобой ухаживать.
— Точно не Рир. Этот побоится руки обморозить. Может, Эрик? С него как раз станется.
Это вполне мог быть Эрик, да. Другой вопрос, что его послание могло быть адресовано кому угодно.
Сердце горело всю ночь, а наутро исчезло. Остался только истоптанный снег на поляне и звенящий по всему нашему общежитию вопрос: «Кто и кому так красиво признался?»
Впрочем, девичья почта все разузнала уже к обеду.
— Это Гордей, — сообщила мне на перемене Ванда. — Тот, с оттопыренными ушами, ну который еще в мороз к лопате прилип. Старший брат Дамины. Он скоро выпускается, а его Суле остается еще на год. Так что это, считай, было предложение пожениться. И даже вроде бы она согласилась. А чего не согласиться? Он веселый. Вон как красиво придумал!
— Еще бы! — вздохнула я. — Другие ребята, небось, обзавидовались.
— Подумаешь, обзавидовались. — Ванда дернула плечом, отчего тяжелая сумка с учебниками соскочила ей на локоть. — Им полезно. Зависть бодрит ленивых. Будет остальным мальчикам хороший пример.
К сожалению, пример лампового признания никто повторить не успел. Завхоз сказал — баста, лимит на свечи исчерпан, хотя все отлично знали, что свечей в кладовых просто завались.
Так, по скупости пана Варвишеча, которого все называли не иначе как Картофельный Глаз, прервалась прекрасная традиция зажигать по вечерам ледяные лампы. Сказочное волшебство, такое, что может случиться только зимой. Даже не хуже северного сияния. Потому что северное сияние — дела небес, а ледяные лампы — наших мальчиков.
За неделю до праздника середины зимы мороз слегка подобрел, в окнах домов выставили золотые свечи, а на деревьях вдоль главной улицы Туона появились красные и зеленые шары, сплетенные из лозы и обтянутые тканью.