Из-за него мне в семь лет коротко остригли волосы.
Мама битый час доставала намертво запутавшиеся в моих густых волосах липкие шарики. Было больно, я ныла и выкручивалась. Тогда мама взяла ножницы и сказала:
— Ничего не поделаешь, доченька, придется состричь. Твой репей не сдается без боя!
— И вовсе он... не мой, — разревелась я. — Это... репей Борея. Он меня им закидал...
А мама почему-то повторила: «Репей Борея», рассмеялась и подстригла меня так, что я стала похожа на мальчика больше, чем сам Борей, а это словосочетание крепче репейника прилипло ко всей нашей с Бореем дружбе.
По этому растущему вдоль нашей тропинки репейнику мы с Бореем наблюдали течение лета. Стремительное, как ручей, бегущий неподалеку шаг в шаг с нами. Лето тоже бежало, журчало, не остановить. Одно, другое, третье...
Оно начиналось вот так, в мае, когда нежные зеленые стебли репейника поднимались и, точно по волшебству, покрывались сизыми кудряшками, росли и росли, и по мере роста разворачивались в мягкие, паутинчатые листья, которые тоже росли, ширились, жирнели, темнели и к середине июня обсыпались сотнями фиолетовых ёжиков. Словно и не репей вовсе, а какой-нибудь куст дикой розы. Цвёл репей роскошно и долго, до середины июля, пока не разрастался великаном, и не покрывался липкими комочками, специально созданными для того, чтобы их срывать и кидать друг в друга.
Жаркой порой, когда бежишь на озеро только в одних плавках, разумнее всего было целиться репейником в голову. Ну или лепить из него фигурки прямо на мой холщовый художественный рюкзак. Но это потом, когда мы стали старше, и я всерьез занялась рисованием. Но и тогда лето измерялось репейником.
К исходу тепла и свободы, когда уже купаться надоедало, да и ходить на обрыв становилось зябко, разве что ради возможности полюбоваться звездным августовским небом, но окно в ночное небесье и с крыши наших домов было отлично видно..., вот тогда репей сначала становился похож на лапы старых елей, затем темнел, коричневел, жух, и к сентябрю выползал на тропинку прощаться — некрасивый, нескладный, обессиленный.
Потом репей чернел от заморозков, укрывался первым снегом, а в апреле возвращался беззащитными зелененькими росточками. И все по новой...
И вот мы снова шли по тропинке мимо нашего молодого и полного сил репейника. Борей шел, выставив руки в стороны, касаясь ладонями дружелюбно протянутых ему с обеих сторон мягких листьев — здоровался.
— Кому ты помогал по физике?
— Тигилю Талески. Он умный, а вот физика... не дается. Другой склад ума. Но теперь он во всем разобрался. Все хорошо... — Борей не поменял походки и не замедлил шаг, но едва он начал говорить о Тигиле, как я сразу услышала и его смущение, и легкую, едва ощутимую тоску, чем-то неуловимо похожую на мою.
— Ну, а ты как? — быстро перевел тему мой друг. — Как твои двое из ларца одинаковых с лица?
— Хорошо! Ох, Бор! Там столько всего рассказывать! Давай лучше ты сначала... Кита видел?
— Нет. Никого из его банды не видел. К счастью... Да мне нечего рассказывать, Итта. Мы с тобой две недели всего не виделись. И все эти две недели я занимался с Тигилем. Не пытай меня. Скажи хотя бы, тебе понравилась поездка? Алъерь понравился?
Я только вздохнула. Мне очень хотелось все ему рассказать, но я знала, что Борей выслушает очень вежливо и внимательно, а потом скажет что-то примиряющее, общее, ни о чем конкретно. О сердечных делах с ним говорить было неинтересно. Он не то чтобы прятался или избегал подобных тем, просто включал какого-то неживого болванчика, улыбался и кивал, внутренне ожидая конца разговора.
Знала ли я почему это происходило? Разумеется, знала. Спрашивала ли я когда либо его об этом в лоб? Никогда. Всему, даже дружбе, есть свои границы...
Только однажды, когда нам было двенадцать-тринадцать, я, оценив очередной фингал под серым как дождливое небо глазом друга, сказала:
— Не одна я умею слышать чувства других. Будь с Китом поосторожнее. Узнает про тебя что лишнее — будет нехорошо.
Мы сидели в его огороде на перевернутых ведрах и сортировали картошку. Крупную — направо. Мелочь — налево.
— Нехорошо? — от моего прямого заявления Борей залился краской по самые уши, повертел в руке картофелину и добавил: — Если он узнает, он меня просто убьет. Да и все.
Это было три года назад, и больше мы эту тему не поднимали, никогда. Хотя сейчас очень хотелось поднять. Я слышала, что творилось в душе моего повзрослевшего друга.
После того первого и единственного разговора Борей начал заниматься рукопашным боем. Нашел себе тренера, книжек в библиотеке набрал и впрягся.