Именно благодаря Борею меня отпустили в Туон. Он обещал за мной присматривать. И присматривал, насколько мог, пока я сама не попросила его не вмешиваться в нашу с близнецами дружбу, не стоять за моей спиной молчаливой скалой с румяными щеками и ангельскими глазами.
И Борей все понял и тактично не вмешивался.
Мы специально пришли не на песчаный пляжик, а на наш обрыв. Тут можно было прыгать в воду как раз метров с трех, мы так любили. Тем более вода в мае еще холодная, так что лучше уж прыгать сразу.
Борей стянул майку и штаны, и я залюбовалась. Каждая его мышца играла под загорелой кожей. Тело его было не просто налитым молодой силой, оно было чересчур совершенным. Точно он вот-вот лопнет от этой красоты.
— Сколько можно качаться? Бор! — я тоже принялась снимать сарафан. — У тебя же кожа на бицепсах когда-нибудь треснет!
— Кожа — орган очень пластичный. — Борей по-дружески улыбнулся, хлопнул ангельскими ресницами, мол, ну что ты меня смущаешь, а потом красиво спружинил с невысокого обрыва и ласточкой вошел в толщу воды.
«Бедные девочки, — подумала я. — И бедный он сам... Кто бы мог знать, что он вырастет в такого, никому не доступного красавца...»
Все выросли.... Все... И я тоже....
Я посмотрела через правое плечо на невидимого Эмиля, а потом через левое — на невидимого Эрика. «Плаваем?» — спросил невидимый Эрик.
Я кивнула, нырнула, раскрыла жабры и ушла на дно родного озера.
***
Озеро прогрелось быстро. Лето распахнулось июнем, его яркими карминовыми закатами и нежными розовыми восходами. Репейник зацвел. Каждый день я ходила к озеру. Одна или с Бореем. Наши дома стояли совсем рядом с водой. Если не идти дальней дорогой к обрыву, то к песчаному пляжу достаточно было спуститься по тропинке к колодцу, дальше мимо густого орешника, а там — поляна с бельевыми веревками и широкими перилами, где сушатся на солнышке разноцветные ковры всех жителей нашей улицы. А за поляной уже песчаный берег, где озеро лижет прибрежные круглобокие валуны.
Раньше, до отъезда в Туон, я плавала подолгу и заплывала глубоко, следила за рыбками, любовалась лилиями, искала притаившихся между корягами ленивых раков, или уплывала на такую глубину, что темная толща воды надо мной из синей становилась коричневой, и мне казалось, что я не здесь и не там, я нигде, вне опоры и истоков, вне правил и условностей — просто в космосе, в ином мире, где я уже вовсе и не я.
Мне нравилось это чувство дикой свободы, но в это лето моя водная природа стала меня тяготить. Теперь, даже плавая, я мысленно говорила с Эмилем. Рассказывала ему все то, что не решалась рассказать раньше. «Вот здесь осторожно, много острых камней под водой. Но в камнях живут водные фейки, их можно увидеть, если подплыть незаметно. А здесь я однажды встретила тритона размером с бревно... Испугалась ужасно, а он меня еще больше. Знаешь, на дне Каго столько всяких древних штуковин! Тебе бы понравилось. Наши озера... они же очень старые, им тысяча лет. Видел бы ты, какие красивые они на закате. Летом на закате, а уж осенью...»
Даже гуляя с подругами по городу, я представляла, что Эмиль, спокойный и надежный идет рядом, а я показываю ему все-все.
«Сейчас за поворотом, только обойдем дом бабы Мираны, будет моя школа. Ну как моя, не только моя, конечно. Бабушкина, и бабушки Борея, и его родителей — они все учителя. Озерская школа. Улица у нас одна — главная, и много маленьких переулков спускающихся к озерам. А еще дома вдоль воды. Кагские и Тагские. Мы Кагские. А Лири Тагская. Она моя лучшая подруга. Крошечная, тебе бы по пояс была. Однако, характер у нее железный. Мама хотела ее отдать учиться на швею, чтобы дочка жила поближе. Тут у нас артели швейные прямо на берегу. Но Лири пошла в подмастерье к чеканщикам. Озерскую чеканку украшать. И представь, они ее взяли, сказали — надо же такая маленькая, а руки сильные, как у парня. Поэтому Лири с нами не гуляет, на заводе живет, там и работает.»
Озерье лежало между двух огромных озер. Когда-то тысячу лет назад, а может и больше, здесь полз ледник, полз и подгребал под себя камни, кромсал их, собирая из них гору. Потом теплый климат растопил льды, и они наполнили глубокие, ими же вырытые котлованы. А гора стала землей, на которой и вырос наш прекрасный город. Встанешь на площади, посмотришь направо — голубой простор Таго, глянешь налево — синий шелк Каго. Причудливые берега вьются лесами и полями, бледнеют, тают и в итоге теряются на горизонте.